Киноманьяк 4 (СИ), стр. 4

— Вот видишь! Эта гонка за славой отдалила нас…

— Обещаю, я буду звонить тебе чаще, дорогая. Я приеду, как только смогу.

— Ко мне подкатывают разные парни, но я говорю им, что я с Джошуа Клейтоном. И все они сразу понимают, о ком идет речь. Ты становишься очень знаменитым, Джош!

Когда погода успокоилась, и метели прекратились, подошло время снимать сцену с моим участием. Для этого арендовали небольшую ферму в получасе езды из города, на которой дела шли явно не очень хорошо: домик обветшал, забор покосился, а тут еще и декораторы постарались — пригнали для антуража во двор ржавый трактор. Владела этой фермой старая вдова и полштуки баксов ее устроили. Думаю, эти деньги здорово помогли ей. Заплатили, кстати, чеком.

Сколько же мороки у нас было из-за того, что за свои фильмы мы платили наличкой и не брали никаких расписок. Из-за этого и расходы толком учесть не удалось, и вообще Мартин еще прошлой весной долго разбирался в бухгалтерии, но в итоге плюнул и отправился в специальную контору. Но все равно заплатили много, если бы вели учет, все было бы проще.

Я зашел в комнату гримерши в трейлере. Она наносила тени под глазами и размазывала восковой грим тонким слоем, который должен был имитировать бледность. Женщина недовольно морщилась, явно недовольная своей работой. Наконец она покачала головой и сказала:

— Нужно что-то широкое надеть, чтобы мышцы скрывало. А то слишком уж ты атлетичный для ракового больного. Или похудеть фунтов на пятнадцать, тогда грим вообще не понадобился бы.

— У меня не было времени, — я пожал плечами. — Даже месяца не было.

— Де Ниро справился, — фыркнула она.

Ну да, действительно, Де Ниро для роли «Таксиста» очень сильно скинул, а потом еще и занимался упорными тренировками, почти ничего не ел при этом, чтобы выглядеть сухим, жилистым и изможденным одновременно. Я мог бы пойти на такие жертвы, если бы играл главную роль, но ради второстепенной так заморачиваться смысла не видел, у меня не так уж и много экранного времени. И к тому же я в любом случае бы не успел подготовиться. Изводить себя голодом на съемках «Нечто» я бы точно не стал, там мы постоянно ели тушенку, чтобы держать себя в тонусе на постоянном морозе.

Реквизиторы выдали мне широкую футболку и штаны, надели на меня, а потом гримерша продолжила колдовать. Работали в итоге надо мной почти два часа. Когда закончили, я вышел из общего трейлера (своего мне еще не полагалось) и встретил Сталлоне. Он в очередной раз чиркал что-то в сценарии — продолжал работать над ним даже сейчас, фактически во время съемок. На площадке он считался большой звездой, пожалуй, единственным из актеров, у кого был этот статус. Но, подозреваю, он понимал, что я тоже мечу в высшую лигу. Поэтому Сильвестер держался со мной несколько настороженно, как будто видел во мне конкурента. И это неудивительно, учитывая, что я чуть не угнал у него эту роль.

— Выглядишь так, будто тебе жить от силы месяц, — сказал он и присвистнул.

— Спасибо, — сухо ответил я. — Приятно слышать, что в кино меня запомнят умирающим.

Он рассмеялся коротко, после чего продолжил что-то писать. Я тоже стал повторять свои реплики — я сам работал над сценарием, мы вместе со Слаем прорабатывали все, и я знал, что импровизации он не потерпит. Так что пришлось учить все наизусть.

Первый дубль сцены встречи мы снимали ближе к полудню, когда удалось поймать нужный рассеянный свет — небо облачное было, и солнце разбивалось в частичках висящей в этих облаках воды. Вроде бы и не слишком светло, но при этом глаза режет гораздо сильнее, чем если бы было ясное небо. Хотя оно в этих местах ясным не бывало.

Я стоял у крыльца и перебирал инструменты в ящиках. Инструменты были местные, почившего мужа этой вдовы, ржавые, ими никто давно не пользовался. Тем временем снимали, как Сталлоне подходит к калитке. Я не должен был этого заметить по сюжету, поэтому головы не поворачивал, продолжал греметь железками.

Потом Сильвестер бесцеремонно отворил калитку и вошел. Она почти незаметно лязгнула петлями, этот звук отдельно записали на микрофон, чтобы на монтаже сделать скрип более громким. Я повернулся, и мой герой увидел старого друга.

— Джон? — спросил я и улыбнулся. Мы с ним — однополчане, очень много видели во время войны, а я был одинок и потому его появление должен был встретить с радостью.

— Делмер, черт тебя дери! — Сталлоне широко улыбнулся. По сценарию это была первая и последняя его улыбка за весь фильм. Улыбка получилась кривоватой — у него ведь была парализована часть лица.

Я, имитируя походку совсем ослабевшего человека, двинулся к нему, и мы обнялись, причем так, чтобы было видно, как много у него сил. У меня же их практически не осталось, жизнь покидала тело моего героя. Мы похлопали друг друга по спинам.

— Снято, — сказал Котчефф. — А теперь еще раз, но чуть медленнее объятия. Дайте зрителю прочувствовать момент, прежде чем разойдетесь.

Мы сняли этот момент еще два раза, пока режиссер не остался доволен. Сталлоне пока еще не был суперзвездой, поэтому работал с настоящим режиссером, а не номинальным, и еще должен был подчиняться. Хотя, конечно, все равно он взял на себя немало функций, которые не были связаны с актерской игрой.

Дальше шла бытовая часть эпизода. Я приглашал Рэмбо в дом, где мы садились за стол, а я разливал бурбон. На самом деле алкоголя пить на съемочной площадке нам, естественно, никто не давал, это был просто крепкий холодный чай.

— Как жизнь тут, на ферме? — спросил Сталлоне, отпивая из стакана.

— Тихо, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал хрипло и устало. — Земля дрянь, толком не родит. Правда, мне много и не надо.

— А здоровье?

Я вздохнул, сделал паузу, после чего проговорил:

— Эта оранжевая дрянь, Джон. Все из-за нее. С легкими плохо, постоянно простужаюсь, но выкарабкаюсь как-нибудь.

— И почему не переедешь куда-нибудь, где теплее?

— А мне там будут рады? — я хмыкнул. — Тут мой дом, Джон. А ты чего бродишь? Так и не вернулся на отцовское ранчо?

— Нет, — он покачал головой. — Скитаюсь, смотрю, кто еще остался из наших.

— И кто остался?

— Только мы вдвоем и остались… — он посмотрел в сторону.

Потом сняли его лицо отдельно, крупным планом, ему удалось изобразить взгляд на тысячу миль, вполне убедительно. Он не просто играл, он жил этой ролью. Я не уверен, что смог бы сыграть Рэмбо так же убедительно.

— Это как? — спросил я.

— А вот так.

— А Джентри? Я слышал, он обосновался в Орегоне, завел ферму…

— Умер. Воспаление легких.

— А Ковальски?

— Спился и умер, — коротко бросил Сталлоне, и на секунду его лицо помрачнело еще сильнее.

Я кивнул — тут по сценарию должна была повиснуть тяжелая пауза. А потом произнес:

— Знаешь, что я понял, Джон? — сказал я, глядя уже не на него, а уставившись на бокал с чаем в своих руках. — Жизнь после войны оказалась сложнее самой войны.

Сталлоне поднял на меня взгляд, я посмотрел на него и заметил, что в его глазах что-то дрогнуло. Похоже, что моя реплика его искренне зацепила.

— Снято, — произнес Котчефф после паузы. — Хорошо. Очень хорошо. Сейчас еще несколько дублей, на всякий случай и с разных ракурсов, и будет готово.

Сцену в ванной, где Рэмбо находил «мои» пузырьки с лекарствами, снималась отдельно, уже без моего участия. Просто крупный план его лица — и движение обеспокоенных глаз, когда он заметил обезболивающие на полке.

По сценарию он должен был понять, что у моего героя рак, но герои этот момент так и не обсудят. Смысл был в том, чтобы мой герой не проявил перед бывшим сослуживцем слабость.

Флэшбек с побегом из лагеря военнопленных мы снимали спустя неделю, но уже снова в Калифорнии, в павильоне, где построили целый вьетконговский лагерь. В том фильме, который я помнил, была всего лишь яма да решетка, на которой Рэмбо распинали. Здесь же устроили джунгли из искусственных растений, лианы повесили, закрепив гвоздями.