Русская Америка (СИ), стр. 32

В среду, двадцать девятого, на берег сошёл Антипатр Баранов. Пассажиром он шёл у нас от самого Кронштадта, и в Рио я ходил с ним по рынку.

Девять дней он не съезжал со шлюпа. Кок сказывал, что обед ему носят и уносят назад нетронутым через раз. Про отца он узнал в первый же день, как и все мы. Баранов-старший сдал дела Гагемейстеру ещё в январе и сидел в Ново-Архангельске до судна в Россию. Сюда он не приедет. «Камчатке» лежал путь на Уналашку, Прибыловы и Командоры. Компанейского судна на Ситху Семёнов до осени не ждал. Для сына он третий день топил отцовы покои, две комнаты наверху, где Баранов жил, покуда не перебрался на Ситху.

Я шёл с описью из избы в контору и увидел его у крыльца. Стоял он в двух шагах от нижней ступени, в дорожном сюртуке, со шляпой в руке, и на крыльцо не поднимался. Конторский выглянул из двери, увидел его и спрятался обратно.

Я прошёл мимо, до угла, потом вернулся и встал рядом. Так мы и стояли с минуту, молча. Никто не вышел. Шляпу он перекладывал из руки в руку, и поля у неё смялись.

— Дёрном крыто, — сказал он наконец и показал шляпой на крышу. — Трава растёт. Я не знал, что на крыше растёт трава.

— Козу пасти недалеко, — сказал я.

Он не улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Наверное.

Дверь отворилась, и вышел Семёнов, в чистом кафтане, причёсанный, и поклонился Антипатру ниже, чем при мне кланялся капитану.

— Пожалуйте, Антипатр Александрович. Покои топлены.

Антипатр поднялся на крыльцо, вытер подошвы о рогожу у двери, хотя подошвы были сухие, и вошёл.

Промышленные у казарм, мимо которых мы шли, снимали перед ним шапки. Старый передовщик с бельмом поклонился ему в пояс и взял его руку в обе свои.

— Батюшка ваш меня в девяносто втором из воды вынул, у Чугачей, — сказал он. — Своими руками, за волосы. Вы ему отпишите, Антипатр Александрович, Евсей Шергин кланяется. Здоров ли он? Скоро ли назад будет?

Антипатр отвечал, что батюшка здоров. Про остальное он сказал, что не знает, и старик кивал, держа его руку, и глядел поверх его плеча, мимо меня, на крыльцо.

За столом у Семёнова в тот вечер Литке рассказывал мне через стол про промер и про то, как ходят здешние гребцы в тумане, по одному слуху, на шум прибоя.

— Креолы тут на воде как дома! — сказал он, разгорячась. — Байдарку ставят, куда хотят, в любой накат! Врангель видел, скажи!

— Видел, — сказал Врангель. — Мне вчера дали такую править, так я с ней в первом же накате чуть не перевернулся. Гребцы до сих пор смеются.

— Народ годный, — согласился Семёнов, подливая капитану. — В толмачи, в байдарку. В приказчики мы их не ставим.

Антипатр сидел напротив Литке и ел рыбу. Лицо у него не изменилось нисколько, и вилку он положил не раньше и не позже, чем все. Никто ничего не заметил, да и замечать было нечего. Весь ужин я на это и смотрел.

На другой день он пошёл со мной к вешалам. Кадьякцы, что пластали рыбу, при нас замолчали, и старуха у крайнего костра отвернулась к огню. Мальчишки отбежали за вешала и выглядывали оттуда. Антипатр поздоровался с ними по-русски, и ему ответили по-русски, кланяясь, как отвечают начальству.

Родню свою он стал искать тридцатого.

Семёнов дал ему толмача, и толмачом оказалась Татьяна. По-кадьякски она говорила, как по-русски, а читала, как сама сказала, ежели не торопят. Я пошёл с ними из-за старухи, к которой нас повели. Старуха жила в крайней бараборе, глаза у неё гноились от дыма, и в то утро я обещал ей капли.

Внутри было дымно и темно, свет шёл сверху, из дыры. Старуха сидела на шкурах у огня. Веки у неё были красные, край их завернулся внутрь, и ресницы скребли ей глаз при каждом мигании. Ресницы я выщипал щипчиками, по одной, при свете из дыры, и она не шелохнулась, только дышала часто.

— Она вашу матушку помнит, — сказала Татьяна и только после этого стала переводить.

Я промывал старухе глаза водой с квасцами, Антипатр спрашивал, Татьяна переводила, глядя в огонь, ровно, слово в слово, и ни разу не обернулась на меня.

— Дочь тойона, что после Анной крестилась. Род кенайский. В повальную они жили здесь, при артели, зимой, и тут почти все легли. Кто уцелел, ушли назад, за пролив, на матёрую землю. Там и родня, кто жив. Её Баранов взял к себе после той зимы.

— Далеко это? — спросил Антипатр.

Татьяна спросила старуху. Та ответила длинно и показала рукой за стену, мне за спину, на северо-восток.

— Вёрст двести с лишком, — сказала Татьяна. — Морем. Байдарки ушли на промысел до осени. Туда в эту пору не ходят.

Старуха прибавила что-то ещё и закивала сама себе.

— Говорит, осенью байдарки пойдут на ту сторону. Пусть до осени ждёт.

— До осени, — повторил Антипатр.

В Рио, на рынке, он сказал мне про оспу «Довезите, там у меня родня». Материю я довёз до Кадьяка. Родня его жила за проливом.

Ответа старуха ждала ещё, и не дождалась. Потом спросила что-то, глядя на него с любопытством, и Татьяна чуть помедлила.

— Спрашивает, женат ли.

— Скажите, нет.

— Говорит, худо. Говорит, у неё внучка есть.

Антипатр в первый раз за день улыбнулся и кивнул. Он сидел на корточках у входа, рядом со мной, неловко, как сидит человек, выросший на стульях, и полы сюртука лежали на земле. Старуха вдруг протянула руку и тронула его лицо, скулу под глазом, и сказала одно слово.

— Что она говорит? — спросил он.

— Говорит, мать.

Капли я оставил старухе в склянке и показал Татьяне, по скольку капать. Когда мы выбрались наружу, у входа ждал мальчишка в синей рубахе, с туеском воды для матери. Ладонь его была перевязана чистой тряпицей, уже не моей.

Антипатр посмотрел на него сверху и улыбнулся, и я не успел ничего сказать.

— Как тебя звать?

— Андрей.

— А по батюшке?

Мальчишка поглядел на мать. Татьяна взяла у него туесок.

— По батюшке у нас тут не спрашивают, Антипатр Александрович, — сказала она.

К конторе мы шли молча. У крыльца Антипатр остановился и надел шляпу.

— У мальчишки отец с корабля, — сказал он. — Это по матери видно, не по мальчишке. Я такое лицо у своей матери видел. Вы знаете, кто он?

Глава 11

Он спросил и стал ждать.

— Знаю, — сказал я.

Антипатр не переспросил. Он снял шапку, подержал её в руке и надел обратно, и это заняло у него столько времени, сколько мне нужно было, чтобы взять себя в руки.

— Вы его лечили утром, — сказал он. — Я видел, как вы ему ладонь вязали.

— Ладонь он распорол о шест. Рана чистая.

— Я не про ладонь.

Угол парусины на поварне хлопнул, и я поглядел туда, хотя смотреть было не на что. Камень под ногой качался, и я сошёл с него.

— Антипатр Александрович, — сказал я, — вы сами как думаете: мне это кому говорить?

— Отцу.

— Отец с корабля. Ему тридцать один год, у него в Кронштадте мать и сестра на руках, и жалованья восемнадцать рублей. Он здесь стоял зимовку мальчишкой восемнадцати лет и в начале лета ушёл с «Невой», потому что ему так велели. Ни письма сюда, ни письма отсюда за тринадцать лет не было, и быть не могло. — Я остановился. — Я скажу ему, и он пойдёт к ней. А через три недели мы снимемся.

— Снимитесь, — согласился он.

— И он уйдёт.

— Уйдёт.

Он сказал это спокойно, как говорят про прилив.

— Так зачем говорить? — спросил я.

Антипатр нагнулся, поднял с камня щепку и обломил у неё конец.

— Я, сколько себя помню, живу тем, что про меня знали, — сказал он. — Отец меня в Иркутске на своё имя записал, в люди вывел, в Петербург отправил учиться. И всё равно там при мне говорили о матери: «Эта женщина», а после кланялись. — Он бросил щепку. — А мальчишке и того не будет. Ему будет «отца не объявлено» в книге, и всё.

— Это уже записано.

— Я знаю, что записано. Я свою запись наизусть помню.

У него шевельнулась мышца на скуле, и я в первый раз за всё утро увидел на нём не пассажира и не сына главного правителя. А человека двадцати с небольшим лет, который стоит на ветру у чужой поварни, и которому здесь не на кого опереться.