Лучший травник СССР 4 (СИ), стр. 40

— «Корейский женьшень. Я проверил все образцы, которые ты получил. Шесть корней — три диких, три выращенных. Дикие — сильные, это ожидаемо. А вот выращенные… — он помолчал, подбирая слова, — … выращенные оказались почти такими же. Я такого не видел ни в одном другом растении. Обычно, когда человек сажает траву в огороде, она теряет половину силы. А тут — процентов десять, не больше».

— И что это значит?

— «Это значит, что корейцы умеют выращивать женьшень так, что он не уступает дикому. У них есть какой-то секрет. Может, земля особая, может, уход, а может — что-то ещё. Но факт остаётся фактом: их женьшень — сильнее нашего. И очень прилично сильней».

Я отложил пучок зверобоя и вытер руки о полотенце.

— Насколько сильнее?

— «Если наш женьшень даёт одну единицу силы, то их — полторы, а то и две. При этом он мягче. Не так бьёт по сердцу. И лучше усваивается. Я бы сказал, что из него можно сделать эликсир для восстановления после тяжёлых операций. Такой, который не просто поддержит, а заставит организм расти заново».

Я задумался. У меня как раз был пациент — Сергей, афганец с культёй вместо кисти. Я не торопился с его лечением, потому что знал: обычными средствами тут не обойтись. Нужно что-то, что заставит ткани расти. Не рубцеваться, а именно расти. Костная ткань, сухожилия, кожа. Всё это требовало колоссальной энергии. И, возможно, корейский женьшень был тем самым ключом.

— Давай попробуем, — сказал я. — Пробную партию. На нём.

— «На ком? На Сергее?»

— На нём. Он согласится. Я, конечно же спрошу, но и так знаю.

Сергей согласился не сразу. Сначала он долго смотрел на свою культю, потом на меня, потом снова на культю. Я видел, как в его глазах борются надежда и страх. Страх — потому что он уже потерял веру. Надежда — потому что я ещё ни разу никого из бойцов не подводил.

— А это точно сработает? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но это шанс. Больше у тебя их почти нет. Иначе я бы не тянул с тобой так долго.

Он лишь кивнул в ответ.

Я начал с корня. Корейский женьшень был плотный, светло-жёлтый, с множеством тонких отростков. Пах он землёй и чем-то ещё — сладковатым, тёплым, как будто его держали в меду. Я растёр его в ступке до состояния пыли, добавил корень родиолы — для тонуса, и немного гуаябы — для защиты сердца. Залил талой водой, поставил на водяную баню.

Ратибор молчал, но я чувствовал, как он наблюдает. Через час смесь начала светлеть. Я влил Силу — осторожно, по капле, как учил. Смесь вздрогнула, стала золотистой и запахла так, что у меня закружилась голова. Я разлил её по трём пузырькам и понёс Сергею.

Первую дозу он принял вечером. Я сидел рядом, держал его за здоровую руку и смотрел на культю. Ничего не происходило. Я уже начал думать, что ошибся, когда Сергей вдруг вздрогнул.

— Жжёт, — сказал он. — Как будто там, где ничего нет.

Я посмотрел Диагностикой. И увидел: в культе, на самом кончике, начали прорастать тонкие, как паутинки, сосуды. Они тянулись вверх, к коже, и в них пульсировала кровь.

— Работает, — выдохнул я.

— Что работает? — Сергей приподнялся на локте.

— Всё. Ткани растут. Медленно, но растут.

Он заплакал. Я не стал его утешать. Это были хорошие слёзы. Полезные и правильные.

Через три дня на конце культи появилась розовая ткань. Ещё через два — бугорок, похожий на почку. Игорь, который всё это видел, сказал:

— Слушай, Соколов, а можно мне тоже? Ну, пальцы. У меня же их трёх нет.

— Можно, — кивнул я. — Но позже. Сначала мы закончим с Сергеем.

— А чего ждать-то? — нетерпеливо переступил он с ноги на ногу.

— Того, что он вырастет. Хотя бы один палец. Тогда поймём, как это работает. А то вдруг тебе что-то неприличное на ноге выращу…

Игорь выпучил глаза, но когда понял, что я шучу, то спорить не стал. А я подумал, что корейский женьшень, кажется, открыл новую главу в нашей практике. Не просто лечение — восстановление. Не просто помощь — возвращение. И если это сработает, то я смогу помочь не только афганцам. Но и всем остальным. Кто потерял руку, ногу, палец. Кто уже смирился. Кто думал, что всё, конец.

А ещё я подумал, что надо будет обязательно написать Ким Дон Су. И попросить ещё женьшеня. Много. Потому что теперь я знаю, куда его тратить. А уж с Кореей я найду, как рассчитаться.

Мамин приехал в конце мая, когда в лесу уже во всю цвела черёмуха, а на огороде Таня высаживала первые кубинские ростки. Главврач выглядел бодро — даже слишком. Загорелый, похудевший, с каким-то новым блеском в глазах. Я сразу понял — он что-то задумал.

— Сергей Иосифович, вы либо в отпуске были, либо влюбились, — хмыкнул я, встречая его у ворот. — Такого лица я у вас никогда не наблюдал.

— Всё гораздо лучше, — отмахнулся он. — Я работал. Читал и советовался с коллегами. Много думал. И знаете что?

— Что?

— Я хочу вырастить почку.

Я остановился. Воланд, крутившийся рядом, тоже сел и навострил уши, будто понял, о чём речь.

— В смысле — вырастить?

— В прямом. Есть у меня один пациент. Молодой мужик, тридцать два года. Обе почки отказали после отравления. Гемодиализ — раз в неделю, и это его вытягивает. Но трансплантацию ему сделать не можем — пока не подходит ни один донор. Ни по группе крови, ни по тканевой совместимости. Собственно, первые удачные операции по пересадке почки научились делать ещё во второй половине пятидесятых.

— И вы хотите вырастить ему новую. Из его же клеток.

— Да. Я читал, что в Англии и Штатах такое уже пробуют. Пока на крысах. Но у них нет того, что есть у нас.

— Магии?

— Не только. У них нет корейского женьшеня. И нет вас и меня.

Я задумался. Мамин смотрел на меня с надеждой. Он знал, что я не откажу. Но я должен был предупредить его о сложностях.

— Это долгий путь, Сергей Иосифович. Очень долгий. Мы будем тренироваться на лабораторных животных. Долго. И не факт, что получится. Почка — это не палец. Это сложный орган. Там сотни тысяч клеток, каждая из которых находится на своём месте. Вырастить почку с нуля — это как собрать часы, не имея чертежа.

— У меня есть чертёж, — он достал из портфеля потрёпанный блокнот. — Я всё записал и продумал. Анатомия, физиология, этапы. Я не просто хочу попробовать. Я знаю, что делать.

— Хорошо. Тогда начнём с малого. У вас есть подопытные?

— Есть. Две морские свинки. В клетке, в машине.

— В машине?

— Ну а где им ещё быть? Я же не мог их в клинике держать.

Мы пошли к его Ладе. В багажнике стояла клетка, а в ней — свинки. Одна спала, вторая смотрела на нас с явным недоверием очень милыми глазами — бусинками.

— Это Марта и Клара, — представил их Мамин. — Марте я удалил левую почку. Клара — контрольная. С ней будем сверяться.

— Жестоко.

— Наука требует жертв.

Я взял клетку и отнёс в мастерскую. Там мы оборудовали уголок — стол, лампа, инструменты, стерилизатор. Мамин надел халат, перчатки, и я впервые увидел, как он работает. Он не просто резал и шил — он думал. Каждое движение было выверено, каждый шов — точен. Я подключался только на этапе Исцеления, когда нужно было заставить ткани расти. И к концу первого дня Марта уже начала подавать признаки жизни — не умирала, не мучилась, а просто спала, как будто ничего не случилось.

— Первый этап пройден, — сказал Мамин, снимая перчатки. — Теперь нужно понять, как заставить почку расти. У человека она растёт из зачатка. У нашей подопытной тоже. Но если зачатка нет, его нужно создать.

— Из чего?

— Из стволовых клеток. У нас есть костный мозг. Если выделить из него клетки и поместить в правильную среду, они могут превратиться в почечную ткань.

— А среда?

— Это самое сложное. Нужен коллагеновый каркас. Что-то, что будет держать форму, пока клетки растут.

— Что?

— Паутина. У вас же есть пауки?

Я рассмеялся. Паутина. Ну, конечно. Я об этом как-то не думал. А Мамин — думал.