Деревенщина в Пекине 8 (СИ), стр. 44

Хоу Ган весь пунцовый. Он тыкает вилкой в огурец, но снова промахивается. Овощ скользит по тарелке и чуть не падает на скатерть.

— Да ладно тебе, — говорит Ван Япин, снова переключаясь на стейк, будто разговор ей наскучил. — Я же не монстр. Ничего делать с тобой не буду.

— Я ценю, что ты не орёшь и не скандалишь, — в его голосе слышна настороженность. — Но это почему-то меня и пугает.

— Я сейчас скажу одну вещь, которая пришла мне в голову только что. За этим самым столом.

Хоу Ган молча наблюдает, как его невеста кладёт в рот ещё один кусочек сочного стейка и неспешно наслаждается вкусом, выдерживая паузу чуть дольше, чем требуется.

— Традиционно в нашей культуре считается важным ответственность, верность, любовь. Об этом снимают фильмы, пишут книги, пытаются навязать как норму, — она говорит ровно, как говорят о вещах, которые наконец-то стали понятны до конца. — Но если честно — какая любовь в нашем мире? Я, видимо, впитывала не те ценности. Это всё западная культура, дорамы, идеальные пары в журналах. Мне так хотелось всех этих эмоций. А сейчас я понимаю — мы китайцы. У нас всё на другом замешано.

Хоу Ган ловит себя на мысли, что она права, хотя он никогда не признал бы этого вслух. В их кругу всё устроено именно так. Мужчины высокого уровня часто имеют любовницу, а то и не одну, — это просто часть положения. Статус определяет не только машину и ресторан, он определяет и женщин рядом. Любовница — такой же маркер, как марка часов или этаж в жилом комплексе. В верхних слоях общества все это знают и принимают, просто никто не говорит вслух.

Даже жёны не реагируют бурно на наличие любовницы. Для них главное, чтобы мужчина выполнял свои обязанности перед семьёй, а как он развлекается — его дело. Для этого и существуют брачные договоры, составленные заранее, со всеми оговорками.

— Мозгами ты меня устраиваешь, — продолжает Ван Япин. — Насчёт твоих измен — ты в принципе всегда таким был. Я просто не сразу это понимала, в силу молодости и незрелости. Сейчас вижу, как оно есть и принимаю. Поэтому и не скандалю, какой в этом смысл? — Она смотрит на него, не моргая. — Ты раб своего детородного органа, который живёт своей жизнью и не поддаётся контролю со стороны мозга.

Хоу Ган продолжает ковырять вилкой злополучный огурец, не решаясь поднять глаз.

— А что с любовью? — спрашивает он тихо, почти шёпотом.

Ван Япин берёт из его тарелки огурец двумя пальцами, другой рукой нажимает жениху на щёки — аккуратно, но настойчиво, как нажимают ребёнку, который отказывается есть. Когда он, не выдержав, открывает рот, кладёт туда кусок овоща.

— Слушала я одного блогера, не нашего, — она поднимает ему подбородок снизу двумя пальцами, чтобы тот наконец начал жевать. — Он говорил, что крепкие и прочные браки, заключённые по любви — это большое исключение. А вот браки по расчёту — самые прочные. Почему? Да потому что в них нет иллюзий. Люди заходят с открытыми глазами, понимают, что получают и что отдают. Нет разочарования, нет ревности в той форме, которая разрушает. Потому что договорённости изначально другие. Они строятся на уважении интересов, а не на чувствах, которые приходят и уходят, как погода.

Она делает глоток красного вина, задумчиво разглядывая бокал на свету.

— У меня был внутренний конфликт. Я ждала от тебя душевного контакта. Ну, как во всех этих сопливых историях… любовь до гроба, друг у друга одни и навсегда. Многого не понимала, а вот сегодня поняла окончательно.

Хоу Ган молча жуёт огурец, боясь проглотить раньше времени — будто это действие само по себе могло бы что-то изменить в разговоре.

Она не говорит ему про брата, не говорит про кафе, где всё случилось. Не говорит, что счёт уже не такой односторонний, как Хоу Ган сейчас думает, сидя напротив с виноватым лицом. Это её — отдельное, внутреннее, никому не предназначенное знание, которое она намерена держать при себе столько, сколько потребуется.

Япин думает об этом спокойно, почти весело, продолжая методично расправляться со стейком. Сегодня он вырвался вперёд — ну и что? Выровнять счёт несложно. При её внешности, возрасте и статусе это вопрос желания, а не возможности. Любой из зала, хоть тот же официант на смене, у которого, судя по взгляду, брошенному им несколько минут назад, с этим никаких проблем точно не возникнет. Это не месть даже, а обычная арифметика. Одинаковые правила для обоих.

Но голова работает отдельно от этой арифметики. Голова считает другое.

Хоу Ган ей выгоден. Это факт, который не зависит от его поведения в постели или вне её. Он умеет управлять бизнесом на практике, не только в теории. Его отец — главный налоговик Пекина, а это значит связи, информация, возможности, о которых большинство людей её возраста даже не догадываются. За ним будущее — не воображаемое, романтическое, а реальное, измеримое, конкретное, как цифры в балансовом отчёте.

Если мужчина приносит такие правила игры в семью, пусть потом не удивляется, что по этим же правилам играют оба.

Другое дело, что женщины в этой игре значительно умнее. Мужчина оставляет следы — телефон, помада, запах, дрогнувшая рука на бутылке вина. Женщина, если захочет, не оставит ничего. Он может никогда и не узнать о её похождениях — весь вечер, подобный сегодняшнему, может повториться с точностью до наоборот, и он даже не заподозрит.

Это не злость, а простое, трезвое понимание расклада.

— Вино и правда хорошее, — говорит она вслух, меняя тон на лёгкий, почти игривый. — Шикарно подходит к стейку, ты был прав.

Хоу Ган всё ещё остаётся погружённым в свои мысли, вилка замерла на полпути ко рту.

Он всё ещё не понимает до конца, что произошло за этим столом, но чувствует, что что-то сдвинулось. Что-то в их равновесии стало другим — не хуже и не лучше. Просто другим, непривычным, будто знакомую мебель переставили в комнате под покровом ночи.

И это пугает его сильнее, чем потенциально разбитая об голову бутылка.

Хуан Цзяньру открывает дверь уставшей рукой, перекладывая сумку с документами из одной руки в другую. Утро ушло на поликлинику целиком — сначала очередь на постановку на учёт по беременности, потом анализы: кровь из вены, УЗИ, бесконечные бланки, которые нужно было заполнять на государственном сайте.

В сумке теперь лежит целая стопка направлений и распечаток — обменная карта, график следующих визитов, список витаминов, которые нужно начать пить немедленно.

Она устала так, как не уставала даже после суточных дежурств.

Хуан с порога чувствует, что попала в разгар серьёзного разговора. До Тхи Чанг сидит за столом с ноутбуком, развёрнутым экраном к Лян Вэю. На экране сайт где обычно публикуют недвижимость.

— Как раз вовремя, — Лян Вэй поднимает голову. — Мы обсуждаем расширение.

Хуан останавливается на пороге, не разуваясь.

— Расширение чего?

— Жилплощади, — поясняет До Тхи Чанг. — Садись, разговор и тебя касается.

Хуан снимает туфли, ставит сумку с медицинскими бумагами у шкафа и садится на край кровати, всё ещё не до конца понимая, в какую беседу она попала.

— Двухкомнатная квартира в общежитии — это, конечно, неплохо, грех жаловаться, но нас тут скоро будет пятеро, — начинает Лян Вэй. — Я, До Тхи Чанг, Ихан, ты, плюс ребёнок. Так что нашей жилплощади объективно мало.

До Тхи Чанг поворачивает ноутбук экраном к Хуан, показывая список объявлений.

— Если не брать прямо в центре и не лезть в элитные районы — цена в среднем выходит около восьми миллионов юаней за что-то приличное, с нормальной площадью.

— Восемь миллионов, — повторяет Хуан медленно, будто проверяя слово на вкус.

— Я смотрела дуплексы, — продолжает вьетнамка деловито, щёлкая по вкладкам одну за другой. — Двухэтажные, в новых комплексах, уже с отделкой под ключ. Не голые бетонные стены, а чтобы сразу заехать и жить. Один вариант особенно понравился — две спальни на втором этаже и одна на первом, два рабочих кабинета и уже готовая детская комната.