Деревенщина в Пекине 8 (СИ), стр. 35

— Хорошо, я тебя понял. Но почему именно со мной? — всё ещё недоумевает Хоу.

— Не то чтобы ты великий мачо. Меня мало интересуют твои десять сантиметров в штанах, — Ван Япин смотрит на него прямо, без тени смущения. — Но ты его брат, следовательно, очень близкий человек. Именно это мне и нужно. Я могла бы найти кого-то случайного за минуту. Да я свистну и тут толпа выстроится! — она демонстративно окидывает просторное кафе взглядом.

— Я не понимаю логики.

— В психологическом плане это именно то, что поможет мне войти обратно в ресурс. Теперь понял? Я снова стану весёлой и позитивной. Забуду все косяки твоего брата. Но пока не сравняю счёт — не успокоюсь. Если тебе так нужно, чтобы я была с твоим братом — ты знаешь, что делать. Либо…

Она застёгивает верхнюю пуговицу и принимает холодную позу. Похоть моментально сменяется безразличием.

— … либо я всё-таки сравняю его с кем-то другим. Но в таком случае это будет далеко не один человек, — пауза, во время которой она чуть склоняет голову набок. — Кто знает, может, и я заведу ребёнка на стороне? Хоу Ган это поймёт только когда ребёнок вырастет. Или я ему прямо об этом скажу. Будет воспитывать как своего, ему некуда деваться.

Хоу Минчжао молчит. В этом молчании не растерянность, а быстрый, почти рефлекторный подсчёт последствий. Он представляет племянников, которых будет растить его брат, — чужую кровь под фамилией Хоу, тайну, которая рано или поздно всплывёт на какой-нибудь семейной годовщине или в результатах анализа, сделанного из простого любопытства. Он не хочет для брата такого будущего. Жить рядом с ребёнком и однажды понять, что всё это время растил чужую ошибку, свою же, только предъявленную с отсрочкой в несколько лет. И дело даже не только в беременности.

Случайные связи, о которых Япин говорит с такой лёгкостью, полны и других рисков. Слухи могут дойти до тех самых людей из «структур», от которых сейчас зависит будущее брата. Одна неосторожная связь — и всё, ради чего затевался этот разговор, полетит ко всем чертям.

— Подожди! Не надо других, — он резко спохватывается. — Я согласен… сравнивать счёт. Вместе.

— Отлично, — произносит она с холодным удовлетворением женщины, добившейся ровно того, чего хотела. — Видишь, как быстро можно найти общий язык.

Она с ухмылкой поднимается из-за стола, берёт сумку, перекидывает ремешок через плечо.

— Жду тебя в уборной.

Хоу Минчжао смотрит ей вслед, взгляд провожает силуэт до самого поворота коридора.

Через несколько минут он поднимается со стула, коротко одёргивает китель и следует за Ван Япин.

Глава 16

Ополаскиваю гайвань горячей водой и выливаю в чахай. Стандартная процедура приготовления вкусного чая: прогреть фарфор, чтобы первый заброс не ушёл в холодное. Сегодня у нас чай Байхао иньчжэнь — белые иглы, светлый, мягкий. Не для бодрости, а для душевного разговора.

Засыпаю листья и следом наливаю воду восемьдесят градусов, не кипяток. Первый пролив — в слив. Это умывание листа, а не чай, такое никакой уважающий себя китаец не выпьет.

Второй разливаю по двум пиалам.

Хуан берёт свою двумя руками и смотрит в неё, как смотрят в пустоту, когда думают о чём-то другом, совсем далёком от этой комнаты.

За окном скоро начнёт темнеть. Пекин гудит внизу ровно и безразлично.

— Ещё неделю назад я была офицером, — говорит она наконец, не поднимая глаз от пиалы. — Уважаемым человеком внутри системы. У меня было всё: перспективы, должность, статус, связи. Я сама себя обеспечивала, никому ничего не была должна.

Я не перебиваю. Сейчас ей нужно выговориться, а не услышать «разумные» советы.

— А кто я сейчас? Обычная беременная клуша, которая сидит у мужика на шее. Позорище, — она делает глоток, морщится, будто чай вдруг стал горче. — В Китае это называется уязвимым положением, потому что никаких гарантий нет. Ни юридических, ни социальных. Ты завтра скажешь, чтобы я ушла, и что? Куда я пойду? Из квартиры выгнали, денег осталось мало, работы нет.

— Не скажу, — ставлю пиалу на стол чуть резче, чем следовало. — Как тебе вообще это могло прийти в голову?

— Сейчас не скажешь, а потом? Всё-таки нас трое, — её голос начинает дрожать. — Ещё и доброжелатели высокопоставленные, которые непонятно успокоились или нет. Буду теперь ходить и оглядываться.

— Проблемы нужно решать по мере их поступления. Думаю, их цель была испортить тебе жизнь и лишить твёрдой почвы из-под ног. Пускай наивно думают, что у них получилось. И ещё раз — я тебя не выгоню. Я хоть раз не сдержал данное тебе слово?

— Нет, такого не было, — Хуан Цзяньру опускает взгляд. — Извини. Просто одно на другое наложилось, ещё и гормоны шалят. Кажется, будто весь мир против меня.

Делаю третий пролив. Доливаю чай в её опустевшую пиалу, стараясь, чтобы движение получилось плавным, почти ритуальным — этому меня специально учили в ресторане, чтобы разговор клиентов оставался таким же спокойным, как сам процесс заваривания чая.

— Я не вижу себя мамашей двадцать четыре на семь. Я вообще не понимаю, как я теперь буду жить и что делать. Мужчине и то сложно карьеру строить после тридцати, а женщине в патриархальном обществе — это вообще… — Она замолкает на полуслове. — Всё пропало.

Замечаю, как её глаза помокрели. Она изо всех сил сдерживается, чтобы не заплакать, стиснув пиалу так, что пальцы побелели.

Она сейчас не хочет правильных слов, скорее, есть желание быть выслушенной, но несколько вещей всё же нужно сказать вслух, чтобы они прозвучали, а не остались только в моей голове.

— Ты не одна. Это не просто слова, а факт, который можно проверить прямо сейчас. Ты сидишь в квартире, пьёшь чай, тебя никто не выгоняет и не собирается. Это уже не уязвимое положение, а позиция. Мы ждём ребёнка, для меня это многое значит.

— Позиция полностью зависимого человека, — бормочет она, не поднимая взгляда.

— Позиция человека, у которого есть тыл. Это разные вещи, — поправляю мягко. — Я знаю, что в жизни ты привыкла рассчитывать только на себя, но попробуй взять паузу, хотя бы во время беременности. Устрой себе заслуженный отдых. Я всё сделаю сам.

Она молча вытирает щеку тыльной стороной ладони, коротким, почти сердитым движением, будто злится на собственную слабость.

— Я не умею зависеть от кого-то, — признаётся Хуан шёпотом.

— Знаю, но ты больше десяти лет была в системе, где всё время нужно было адаптироваться. И что, хочешь сказать, что сейчас сломаешься? Кто угодно, но не ты.

Она смотрит на меня несколько секунд благодарным взглядом — таким, какой не выразить словами.

В замке щёлкает ключ, входная дверь открывается.

До Тхи Чанг входит в квартиру, снимает пальто, затем обувь. Сумку вешает на вешалку привычным движением.

— Всем привет. Какие планы на вечер?

— Терапевтировать, — отвечаю ей. — Кое-кто жалуется, что в уязвимом положении.

Она смотрит на Хуан. Полицейская снова опустила голову в пиалу, чтобы вьетнамка не видела слёз.

— Ну, денег хватит, живём нормально, — говорит До Тхи Чанг, проходя в ванную комнату. — Что-нибудь придумается. Мы все совсем молодые.

— Некоторые из нас уже не очень, — в словах Хуан горечь и самоирония одновременно.

— Я никогда не понимала тех, кто после тридцати ставит на себе крест, — доносится голос из ванной, — ровный, без поучения, будто она произносит это между делом, споласкивая руки. — Жизнь только начинается. Есть багаж опыта и знаний, есть понимание того, как всё работает. Это ценнее молодости без понимания.

Хуан смотрит в направлении ванной. Вьетнамка на удивление говорит правильные вещи, откликающиеся внутри. Это больше, чем просто утешение. Но почему-то полицейская всё ещё не готова их принять — принять целиком, без внутреннего сопротивления.

Вода стихает.

— Кстати, Лян Вэй, — вьетнамка появляется в дверях ванной, вытирая руки полотенцем, — я тебе не дозвонилась.

— Телефон на беззвучном, не до этого было. Что такое?