Деревенщина в Пекине 8 (СИ), стр. 20

Для защиты таких данных используют многоуровневое асимметричное шифрование с фрагментацией — информация разбивается на части, каждая из которых без остальных представляет собой бессмысленный набор данных. Хранение организуется через распределённые облачные системы с географически разнесёнными серверами в юрисдикциях, не имеющих соглашений об обмене данными с Китаем. Доступ возможен из любой точки мира по биометрическому идентификатору или одноразовому криптографическому ключу, существующему только в момент аутентификации. Иногда применяют стеганографию — данные встраиваются в массивы безобидных медиафайлов, невидимые при поверхностном сканировании. Всё это делает физическое изъятие любого носителя бессмысленным — информации на нём попросту нет.

Держать всё в голове — тоже не выход. Современная фармакология ушла далеко за пределы того, что принято публично признавать. Существуют препараты, работающие со структурами долгосрочной памяти, снижающие порог когнитивного сопротивления, нарушающие способность контролировать содержание речи при сохранении внешней адекватности.

В комбинации с многоэлектродным полиграфом нового поколения, анализирующим не только физиологические реакции, но и паттерны микровыражений и темп когнитивной обработки — из человека можно извлечь пин-код, который он сам давно считает забытым. В американской юрисдикции это отработанная практика. В британской — аналогично. В Германии и Франции правовые ограничения жёстче, но методы существуют. Япония — другая правовая культура, там значительно сложнее.

Но кто знает, куда именно он полетел?

Самое надёжное решение в такой ситуации — оставить часть информации в Китае, но организовать это так, чтобы сам носитель не имел к ней прямого доступа. Ни в голове, ни при себе, ни в устройствах, которые пересекают границу. Просто — здесь. Через людей, через объекты, через следы в цепочке.

И Ши Тин — часть этой цепочки. Случайная, непреднамеренная — но часть.

Сбежавший может предложить иностранным структурам свою половину информации — и привлечь серьёзный интерес, серьёзные деньги. Но половина сама по себе — это не то же самое, что целое. Разработать технологию с нуля, допустим, займёт четыре года. С его фрагментом — три с половиной. Экономия реальная, но не критическая. Другое дело, когда приходит весь комплект в готовом виде — вот за что платят настоящие деньги. И вот почему та часть, что осталась здесь, важна.

Ши Тин — нить к этой оставшейся части. Или к людям, которые к ней ведут.

Думать об этом не хочется, но необходимо.

— И как мне поступить? Срочно срываться с места или…?

— Нет, — отвечаю ей. — Ты можешь жить в прежнем ритме. Сроки остаются теми же. Те, кто взялись за твою подругу — сейчас заняты своими задачами. — Останавливаю сам себя, ищу образ проще. — Давай так: пока лев не наелся и не отошёл от туши антилопы — хромому шакалу рядом делать абсолютно нечего. Лев шакала к своей добыче не подпустит. Это не твой уровень угрозы, не твой масштаб.

Напряжение заметно спадает с лица Хуан.

— А как мы поймём, что они всё решили?

— Сама почувствуешь. Один из признаков — в какой-то обычный день твоя подруга просто не выйдет на работу.

— Не выйдет на работу? — в её голосе мгновенно появляется та тревога, которую она только что отпустила. — Это что значит? Всё-таки она мне не чужая.

— Успокойся. Как только тема будет закрыта, её переведут на другой объект. Далеко от столицы. Провинция, закрытые архивы, структура с ограниченными контактами. Пока не устареет кое-какая информация, чьей заложницей она стала. В наше время это происходит быстро. Даже не пятилетка.

— Я понимаю о чём ты, — тихо отвечает паспортистка. — Её отправят туда, где не только ограничивают общение с внешним миром, но иногда и обязывают жить на территории объекта.

— Именно, — соглашаюсь. — Но это, как ни странно, даже плюс. Таких людей полностью обеспечивают. Выходят они оттуда с деньгами, которых на обычных должностях не заработать. И главное в этой ситуации — у неё не было злого умысла. Было честное, обычное человеческое разгильдяйство. Не предательство — разгильдяйство. Это принципиальная разница.

— А взятки? — шёпотом уточняет Хуан, смотря по сторонам.

— Тех людей не интересуют ваши пятьдесят долларов.

— Не пятьдесят, а триста!

— Непринципиально. Их видение интересов государства находится на другом уровне. Другой масштаб, другие угрозы, другая оптика. На их этаже триста долларов — это не категория. Вредом государству это никто из них не квалифицирует. А вот если они начнут её карать по взяточной линии — это принесёт им значительно больше проблем, чем пользы.

— Каким образом? — она приподнимает брови.

— Скорее всего она не одна такая в своей структуре, — говорю я. — Невидимые схемы всегда оставляют след и всегда задействуют не одного человека — иначе они не работают. Если они начнут карать за такие мелочи — с этой структурой перестанут сотрудничать. У Ши Тин есть шанс им помочь в расследовании, небольшой, но реальный. Они за него держатся. И твоя подруга будет помогать добросовестно — именно потому что ошиблась случайно, а не намеренно. Таких людей не сливают. — Пауза. — А что случится, если они добровольно отдадут её на съедение?

— Все в нашей структуре об этом узнают, — медленно произносит Хуан. — И к ним будет потеряно доверие. Как минимум.

— Хоть ты старался и помог — тебя всё равно слили. Хоть не старался — тоже слили. Какой тогда вообще смысл стараться? — развожу руками. — Сдавая добросовестных людей, которые осознали ошибку и готовы её исправить, однажды они обнаружат, что опереться не на кого. Совсем. Они это понимают не хуже меня — поэтому существуют неписаные правила игры, которые никто официально не закрепил, но которые работают именно потому, что все их соблюдают.

Хуан молчит несколько секунд.

Потом медленно выдыхает.

— Да, ты прав. Я просто перенервничала.

Кабинет Яо Си. Следующий день.

Ляо Дун занимает должность старшего секретаря Координационного бюро оборонно-промышленного комплекса при Центральной военной комиссии — одной из тех должностей, которые официально звучат нейтрально и технически, но на практике означают доступ к информации, о существовании которой большинство людей не подозревает.

Он тучный, с телосложением чиновника, который последние двадцать лет проводит больше времени за столом переговоров, чем в движении. Дорогой костюм сидит чуть туговато в плечах — либо поправился со времени последней примерки, либо просто не считает нужным это замечать. Галстук тёмно-бордовый, с едва заметным рисунком — сдержанно, но дорого.

Они знакомы с Яо Си давно. Достаточно давно, чтобы прийти без звонка и сесть без приглашения.

Ляо Дун поправляет галстук — жест машинальный, привычный, предшествующий важному разговору и откидывается на спинку стула.

— Слушай, ты же недавно наводил кое-какие справки.

— Допустим, — произносит Яо Си ровно, складывая руки перед собой. — Продолжай.

Ляо переводит взгляд на антикварные настольные часы — массивные, бронзовые, с тяжёлым маятником. Тиканье в тишине кабинета отчётливое, почти медитативное. Он смотрит на них несколько секунд, как смотрят не на циферблат, а в собственные мысли.

— Кто интересовался?

— А с какой целью спрашиваешь? — Яо позволяет себе лёгкую, почти незаметную ухмылку. Такой жест он позволяет себе только с людьми, которых знает достаточно давно, чтобы не притворяться. — Извини, я наводил справки в рамках своей подведомственности и своих компетенций. Всё в установленном порядке.

— Ты же понимаешь, где я работаю, — произносит Ляо — не как угроза, а как констатация контекста.

— Понимаю.

Ляо Дун тяжело выдыхает.

— Из-за этого сбежавшего инженера мы сейчас в полной заднице, — произносит он без дипломатических обёрток. — Либо срочно разрабатывать новое антирадарное покрытие с нуля, что означает годы и огромные деньги. Либо компенсировать потерю количеством — больше самолётов, потому что сбитых теперь будет больше. — Он качает головой. — В соседнем отделе вооружений из-за этого тоже кипишь. Речь ТАМ идёт о спецбоеприпасах, там своя цепочка последствий. Я просто хочу понять, зачем ты вообще полез в это дело? Оно формально в твоём секторе, да, но не совсем твоя линия. У нас много лет хорошие отношения. Я знаю тебя. Ты точно не предатель, через тебя никто эту технологию не тащил. Поэтому и спрашиваю — что произошло?