Деревенщина в Пекине 8 (СИ), стр. 19

Она поворачивается и смотрит на форменную куртку у двери — с нашивками, с погонами, с многолетней историей, которая теперь заканчивается вот так, тихо, в чужой квартире, по чужому совету.

Глава 9

Университет Цинхуа. Аудитория 317. День.

— … именно поэтому концепция мягкой силы, которую Джозеф Най сформулировал ещё в восемьдесят девятом, до сих пор остаётся рабочим инструментом анализа, — профессор Линь Цзяньго пишет на доске, не оборачиваясь. — Запишите тезис: жёсткая сила принуждает, мягкая сила привлекает. Разница не в результате — разница в механизме. На следующей лекции разберём, почему Китай использует оба инструмента одновременно и почему это вызывает такое раздражение на Западе.

Я записываю тезис в блокнот, параллельно думая о своём. После истории с Хуан и Ши Тин голова занята вещами, которые имеют к мягкой силе весьма отдалённое отношение.

Линь Цзяньго — самый молодой преподаватель в университете. Тридцать лет, кандидатская защищена в Лондоне, манера одеваться вызывающе по меркам китайского академического дресс-кода — сегодня на нём бордовый пиджак с чуть завёрнутыми рукавами, тёмная водолазка и кроссовки, о которых любой из студентов мог бы написать отдельный абзац. На лекции он не стоит за кафедрой — ходит между рядами, останавливается у чьего-нибудь стола, задаёт вопросы без предупреждения. Его раздражает только одно — когда не отвечают.

Дверь открывается.

— Извините, что прерываю лекцию, — уверенный женский голос раздаётся по всей аудитории. — Мне нужен один из ваших студентов.

Я узнаю голос раньше, чем вижу лицо.

В дверной проём просовывается Хуан Цзяньру — в форме, с погонами, с тем деловым выражением лица, которое она надевает, когда официально при исполнении. Взгляд быстро проходит по аудитории — и останавливается на мне. Она делает короткое движение рукой: выйди.

По аудитории проходит особая волна коллективного внимания, которую я физически чувствую затылком. Сотня пар глаз, которые только что смотрели на доску, теперь смотрят на меня.

Краем зрения замечаю Ван Япин — она сидит в среднем ряду, чуть левее. Я вижу, как что-то в её взгляде меняется — узнавание. Рядом с ней Лэй Юэцинь, её подруга-староста. Та наклоняется к ней, что-то шепчет. Ван Япин едва заметно кивает.

Обе смотрят на меня с выражением, которое я уже научился читать — что-то между подтверждением давней теории и предвкушением разговора после занятий.

Они узнали её. Я звонил Хуан по видеосвязи после того, как мы воевали с Хоу Ганом в аудитории.

Линь Цзяньго смотрит на дверь с тем выражением человека, чью лекцию только что прервали, но которому это даже интересно.

Взгляд на Хуан, потом на меня — с той лёгкой, почти неуловимой улыбкой, которую он никогда не прячет.

— Прошу прощения, — его любопытство берёт вверх, — но мне неловко не спросить. Кем вам приходится мой студент?

— Младший брат, — произносит она, не моргнув.

Аудитория взрывается. Смех — живой, непритворный, этих слов никто не ожидал. Лицо Хуан имеет совершенно другую форму с характерными южными чертами, широкими скулами, абсолютно никакого сходства со мной. Даже сводную сестру изобразить было бы затруднительно — видно, что из разных регионов.

Смешно становится даже мне.

Линь Цзяньго выдерживает паузу — ровно столько, чтобы веселье стихло. Потом разворачивается к аудитории с видом человека, которому только что преподали урок.

— Что ж, — произносит хорошо выверенной интонацией сарказма, — если сама полиция утверждает, что он младший брат… — пауза, — то кто я такой, чтобы возражать. — Взгляд на меня. — Лян Вэй, можешь выйти. Конспект потом возьмёшь у кого-нибудь из однокурсников. Или у другой сестры.

Последнее слово тонет в новой волне смеха.

Я беру портфель, извиняюсь взглядом перед Линь Цзяньго — он отвечает лёгким кивком, в котором читается скорее одобрение, чем претензия — и выхожу в коридор.

Дверь в аудиторию закрывается.

Хуан стоит у стены напротив, скрестив руки. Выражение лица говорит о многом — она пришла по делу и намерена решить его быстро.

— Младший брат?

— Это была первая мысль, — отвечает она без малейшего смущения, чуть пожимая плечами. — Сработало же.

Смотрю на неё секунду и понимаю очевидное. Чтобы узнать, в какой именно аудитории я нахожусь, ей как минимум пришлось связаться с кем-то из университетской администрации. Это не звонок — это визит в форме в рабочее время. Значит, дело срочное. Настолько срочное, что звонок мне, который можно сделать за несколько секунд, её не устраивал.

— Что случилось?

— Она вернулась, — коротко отвечает полицейская.

— Кто? — хмурю брови, хотя уже начинаю догадываться.

— Ши Тин, кто же ещё? Она сегодня вышла на работу.

— Ну вот. Я и говорил, что отпустят. Но раз ты подорвалась сюда в обеденный перерыв, даже звонить не стала — значит, с ней что-то не так?

— Вид у неё, как из концлагеря, — произносит Хуан, и голос её становится чуть тише, тревожнее. — Тёмные круги под глазами, взгляд пустой. Она словно жить не хочет. За эти несколько дней похудела килограмма на четыре — это же нереально. Её явно запугали. Я в жизни бы не подумала, что она может быть такой. Пыталась с ней поговорить, но она будто каждое своё слово взвешивает. Как человек под наблюдением.

— Не исключено же.

Хуан смотрит на меня — и понимает намёк без дополнительных объяснений. Мы оба работаем в реалиях, где это не паранойя, а профессиональная осторожность. В современном Китае технические средства наблюдения запросто активируются дистанционно — без физического взаимодействия с устройством, без ведома пользователя. Один клик при наличии нужного уровня доступа. Особенно если речь идёт о государственном служащем, попавшем в поле зрения серьёзной структуры.

— Лян Вэй, — её голос становится ровным, деловым, без эмоциональной окраски. — Что происходит? Ты давал мне один прогноз, а обстановка резко изменилась. Может, мне лучше лечь в госпиталь побыстрее, не ждать? Лишних вопросов не задаю, как и договаривались. Но то, что я сегодня увидела — это не соответствует тому, что ты описывал. Что делать?

Я кладу ладонь на лицо, закрываю глаза на несколько секунд.

Думаю.

— Скажу тебе один раз, — убираю ладонь. — Второй раз ты не спросишь — но поверишь. Это моё предположение, потому что я не знаю точно, кто её отпускал, почему и на каких условиях. Попытаюсь уточнить — но не исключаю, что мне откажут. Возможно, у тех серьёзных людей, из-за которых её задержали, вопросы ещё не закрыты полностью.

— Что это значит? Вопросы?

— Благодаря твоей подруге кое-что важное покинуло нашу страну. Кое-что государственного масштаба, — выставляю перед ней открытую ладонь, опережая следующий вопрос. — Без подробностей. Но есть вероятность, что это кое-что ушло не целиком. Часть могла остаться здесь. Бывают вещи, которые либо работают полностью, либо не работают вообще.

— Объяснишь?

Прогоняю в голове несколько образов — ищу тот, который донесёт суть без лишних деталей.

— Как огнестрельное оружие. Оно либо стреляет, либо нет. Не бывает режима «стреляет на сорок процентов». Нюансы опустим — либо работает, либо нет. Если в механизме не хватает детали.

Хуан кивает. Медленно, задумчиво — значит, понимает.

Я не объясняю ей вслух то, что прокручиваю внутри.

Секретная технология может быть раздроблена намеренно — это не теория, это стандартная практика для информации высшей ценности. Носитель может быть не один, а информация намеренно разбита на фрагменты. Часть ушла с человеком — часть осталась здесь. И на эту оставшуюся часть могут выходить через тех, кто был в цепочке.

Человек, который бежит из страны с подобным грузом — не дурак. Везти всё с собой означает поставить всё на одну карту. Если его берут на границе — потери фатальны. Но если часть информации надёжно спрятана здесь — это козырь, который можно держать в рукаве при любом давлении: при торге за отказ в экстрадиции, при переговорах, при любом варианте развития событий.