Наследник (СИ), стр. 80

— Что… — прошептал он наконец. — Что ты такое?

Я не ответил. Потому что не знал, что ему сказать. Мне было не до сантиментов.

Потому что внутри меня проснулся голод.

— Еда, — прошептал Бади.

Голос его был жадным, нетерпеливым, дрожащим от предвкушения. Совсем не таким, как вчера после ифритана. — Еда, хозяин. Этот толстяк. Сильный. Очень сильный. Вкусный. Я чую. Дай. Дай мне его выпить. Сейчас, пока он еще свежий. Пока сила не ушла. Ты обещал. Помнишь? Ты обещал. Ты не дал мне сына, так дай мне хотя бы отца.

Я посмотрел на мертвое тело. На Пьера. Снова на труп.

Нельзя. При свидетеле. Пьер и так узнал слишком много.

Но, с другой стороны… парень уже видел, как я вырвал горло графу голыми руками. Видел чешую, когти, щит. Мой секрет раскрыт. И потом — Бади прав. Я ему обещал. Ещё в Дворянском собрании, во время Испытания. «Накормлю так, что лопнешь». А долги, как известно, надо отдавать. Особенно такие. Если бы не он, то я уже раз десять был бы мертв.

Да и любопытство, будь оно неладно, снова начало грызть меня изнутри. Каково это — выпить сильного мага? Не простого человека, не бандита из подворотни, не английского солдата, или слабака, а настоящего, сильного, родового мага? Того, кто повелевал камнем?

— Поздно, Леша, пить Боржоми, когда почки отвалились. Удача любит смелых, — подумал я и опустился на одно колено рядом с телом Осокина.

Перевернул труп на спину. Его искаженное лицо смотрело в небо остекленевшими серыми глазами. Положил левую руку ему на грудь. Туда, где под чёрным траурным сюртуком ещё пару минут назад билось яростное сердце.

— Забирай!

И Бади начал пить.

Это было… по-другому. Совсем не так, как раньше, когда я пил бандитов в Крыму, английских солдат, даже своих боевых товарищей — сила, которая втекала в меня от них, была жидкой, мутной, тёплой, как парное молоко. Она давала мне бодрость, ночное зрение, лечила раны. Но она была… простой. Обычной.

Сейчас же в меня потекло нечто совсем иного сорта.

Что-то густое, тяжёлое и плотное. Будто в меня втекает расплавленный металл. Или ртуть. Холодное и горячее одновременно. И во всём этом я почувствовал — вкус. Вкус древней, тяжёлой, неподвижной силы, которая веками копилась в роду Осокиных, передаваясь от отца к сыну, от деда к внуку. Она текла в меня медленно, неохотно, словно сопротивляясь, не желая покидать своё прежнее вместилище. Но Бади, почувствовав особый деликатес, пил её жадно, ненасытно, со стонами удовольствия.

И я ощутил — не знаю, даже как и объяснить, — что-то новое. На мгновение мне показалось, что я слышу камни. Булыжники мостовой вокруг меня. Кирпичи в стенах домов. Гранит в фундаментах. Песок под снегом. Они будто пели мне песни на каком-то неизвестном языке. Тихо-тихо, на самой грани восприятия, каждый на свой лад, каждый своим голосом. А потом это ощущение исчезло, будто его и не было.

Показалось? Или…

Я впервые понял, что выпить сильного мага — это совсем не то же самое, что простого человека. Это нечто совсем другое. Я не просто получаю от него силу. Я добываю из него что-то ещё. Частичку его самого. Его дара.

Эта мысль одновременно испугала и заворожила меня.

А потом труп открыл глаза.

Я знал, что так будет. Так бывало всегда. Ненадолго, на полминуты, не больше. Я видел это десятки раз.

Но сейчас всё было иначе.

Граф Осокин не просто дёрнулся. Он сел. Рывком, с усилием, опираясь на руки. Его голова болталась на разорванной шее, как у сломанной куклы, кровь продолжала сочиться из раны тонкой струйкой. Но его глаза… Его глаза смотрели прямо на меня. Осмысленно. С тем же ледяным выражением, что и при жизни.

И он попытался заговорить. Рот открылся. Губы зашевелились. Но вместо слов из разорванного горла послышался лишь хрип. Воздух выходил из лёгких и вырывался наружу через дыру в шее, не доходя до голосовых связок. Он хрипел и хрипел, и в его хрипе мне чудились какие-то слова, но разобрать их было невозможно.

— Кто? — спросил я, наклоняясь к нему. — Кто всё это придумал? Варвара? На кого работает Варвара? Говори!

Хрип. Бульканье. Свист.

— Почему вам нужно было именно мое наследство?

Хрип.

Его рука — обычная, дряблая, с перстнями на пальцах — вдруг поднялась и вцепилась в лацкан моего сюртука. Слабо, но цепко. Его губы шевелились. Он что-то пытался сказать. Очень хотел. Я видел это по его глазам. Но не мог.

Я сидел рядом с ним на коленях, в крови, в снегу, посреди разрушенной улицы, и смотрел, как мертвец пытается мне что-то донести. И считал секунды. Привычка. Ещё с Крыма. Пятнадцать. Двадцать. Тридцать. Обычно на этом всё и заканчивалось. Тело обмякало, глаза закрывались, и всё.

Сорок. Пятьдесят.

Он всё ещё хрипел. Всё ещё держал меня за лацкан. Всё ещё смотрел мне в глаза.

Шестьдесят. Шестьдесят три.

И только тогда его пальцы разжались. Рука упала. Глаза потускнели и закатились. После чего он медленно, будто нехотя, завалился на спину.

Минута. Целая минута. Вдвое дольше, чем раньше.

Я сидел и смотрел на него, пытаясь осмыслить то, что только что произошло.

— Вкусно, — довольно прошептал Бади где-то внутри меня. — Очень вкусно, хозяин. Спасибо. Ещё таких хочу.

Я ничего не ответил. Зачерпнул пригоршню снега и растер его ладонями, смывая кровь, после чего медленно поднялся на ноги.И только тогда услышал позади себя странный сдавленный звук, похожий на всхлип.

Я обернулся.

Пьер стоял всё там же, у разбитой кареты. Только теперь он не держался за неё, а согнулся пополам, упершись руками в колени, и его рвало. Мучительно, долго, с надрывом. Он видел. Всё видел.

Ну вот, Лёха. Теперь-то ты точно лишился своего единственного друга — вряд ли он сможет принять увиденное.

Эпилог

Я не знаю, сколько прошло времени. Минута. Две. Пять. Я стоял посреди разрушенной улицы, над трупом только что убитого мной аристократа, в крови, и смотрел на Пьера, которого рвало у кареты. И совсем не знал, что делать.

А потом услышал стук колёс, множества колёс. Цокот копыт. Они раздавались со стороны центра города, быстро, торопливо, приближаясь.

Я поднял голову. По Малой Сибирской неслись экипажи. Три. Нет, четыре. Закрытые кареты, тёмные, без гербов, запряжённые парами лошадей. За ними — двое верховых в длинных серых шинелях. Они остановились в нескольких десятках шагов от меня, окружая полукругом, и таким образом перекрывая улицу с обеих сторон. Дверцы распахнулись, и из карет начали выходить незнакомые люди.

Человек десять, наверное. А может, и больше. В тёмных шинелях и шубах, в форменных фуражках и меховых шапках. Некоторые — в мундирах с золотым шитьём на воротниках. Они выходили неторопливо, без суеты, расходились веером, обступая меня, и я почувствовал, как шрамы на моей руке вдруг зачесались. Сильно. Будто я сунул руку в муравейник.

Магия. От них несло магией. От всех. От каждого. Мощной, концентрированной, профессиональной. Так не пахнет от провинциальных дворян в Собрании. Так пахнет от людей, которые этой магией зарабатывают себе на жизнь. И, судя по всему, неплохо зарабатывают.

Из головной кареты вышел человек, которого я узнал сразу. Невысокий, сухощавый, с аккуратной седеющей бородкой и цепкими, внимательными глазами. В длинной тёмной шинели с меховым воротником. Денис Михайлович. Тот самый маг из Пятого приказа, который допрашивал меня в Севастополе, когда я очнулся после взрыва артефакта. Тот самый, который давил на меня своей магией и выпытывал правду о тех событиях.

Пятый приказ. Ну конечно. Кто же ещё.

А следом за ним из той же кареты вышли ещё двое. Одного из них я не знал — худой, высокий, в круглых очках, похожий на сельского учителя. А второго…

Второй был в тёмно-синем сюртуке, с бородкой клином, со светло-зелёными глазами и с той самой вечной вежливой хищной полуулыбкой на губах. Александр Васильевич Громов. Человек из трактира «У Семёнова», который предлагал мне шпионить за Варварой.