Наследник (СИ), стр. 69

— Ваше сиятельство, — донёсся снизу встревоженный голос Сычёва. — Может, вернёмся? Вы ж, это самое, совсем плохой.

— Лезь, — зло прохрипел я.

Так мы и добрались до первого горизонта. Потом до второго. Затем спустились ещё ниже, по каким-то совсем уже древним, полусгнившим лестницам, которые скрипели и прогибались под нашим весом так, что я каждый раз был уверен — вот сейчас сломается. Но они каким-то чудом держались. Повезло.

И на этом, третьем горизонте, когда я наконец ступил с последней перекладины на твёрдый каменный пол штрека, я впервые почувствовал это.

Будто на плечи мне опустили тяжёлый мешок. Воздух здесь казался другим. Не просто сырым и затхлым — а густым, давящим, вязким. Каждый вдох давался с трудом, будто я дышал уже совсем не воздухом, а каким-то газом. В ушах стоял едва слышный гул — низкий, на самой грани восприятия, будто где-то очень далеко, в самой глубине горы, работала огромная, медленная машина.

Шрамы на левой руке зачесались. Сначала слабо, потом сильнее.

Сычёв, стоявший рядом со мной, тоже это почувствовал. Я видел, как он вздрогнул, как побелели его костяшки на ремне фонаря.

— Чуете, ваше сиятельство? — прошептал он. — Вот оно. Вот так и бывает. Перед тем, как найти… Мужики всегда так говорили. Давит, мол, Хозяйка, проверяет, достоин ли ты её подарка.

— Чую, — коротко ответил я. — Веди.

Мы осторожно, временами пригибаясь, двинулись по штреку. Он был узким — двоим едва разойтись, стены — неровными, бугристыми, изрезанными следами кирок, кое-где укреплёнными почерневшими от времени брёвнами. Под ногами хлюпала вода. С потолка временами капало, а где-то впереди, в темноте, журчал невидимый ручеёк.

— Здесь медь брали, — негромко пояснил Сычёв, будто пытаясь голосом отогнать гнетущую тишину. — Давно. Ещё при деде вашем. Потом всю выбрали. А дальше, это самое, жадеит пошёл. Вон, видите, — он поднял фонарь, — вон там, в стенке. Это его брали. По жилке.

Я посмотрел. В свете фонаря в камне виднелись выбоины — небольшие, аккуратные, похоже, тут действительно кто-то выковыривал из камня добычу.

И тут Бади пошевелился.

Я почувствовал это сразу. Будто внутри меня, где-то в глубине груди, что-то проснулось, подняло голову и принюхалось. Шрамы на руке, которые до этого просто чесались, вдруг потеплели, словно их приложили к нагретой печи.

— Еда, — прошелестел демон. — Чую еду. Близко. Там.

И я почувствовал. Не знаю, как это объяснить. Будто моя левая рука вдруг стала магнитом. Её тянуло. Слабо, но отчётливо. Влево. И чуть вверх.

Я встал как вкопанный. Сычёв, шедший впереди, тоже остановился и обернулся.

— Что такое, ваше сиятельство?

— Ничего, — сказал я. — Колено. Сейчас. Передохну.

Я прислонился к стене, будто опираясь на неё, чтобы перевести дух. А левой рукой, словно невзначай, провёл по камню. Шершавый. Мокрый. Холодный. Ещё чуть выше. Ещё. Тепло. Теплее. Горячо.

Вот здесь.

Под пальцами, в небольшой трещине в стене, которую я ни за что не заметил бы глазами, я нащупал что-то твёрдое, гладкое и тёплое. Камешек, застрявший в породе. Совсем маленький, с горошину, не больше.

Я подковырнул его ногтем. Он не поддавался. Подковырнул сильнее — и он вдруг сам, будто только и ждал этого, выскользнул из трещины прямо мне в ладонь.

Я сжал кулак.

Сначала просто стало тепло, как от нагретого солнцем камня. Потом я почувствовал, как камешек в моём кулаке шевельнулся, дрогнул, будто живой, — и потёк. Растаял и впитался в ладонь, как капля воды в сухую землю. И по руке, от кончиков пальцев к локтю, пробежала волна жара, а за ней — волна силы. Небольшая. Совсем крошечная. Но я почувствовал, как от неё отступила боль в коленях. Как стало легче дышать и немного прояснилась голова.

— Ещё, — простонал Бади. — Ещё! Ещё-о-о…

— Потом, — мысленно ответил я. — Не здесь.

— Ваше сиятельство? — окликнул меня Сычёв. — Вы как? Может, всё-таки назад?

— Нет, — сказал я, отлипая от стены. — Всё нормально. Пошли.

Шли мы долго. Штрек петлял, разветвлялся, сужался, расширялся. Иногда приходилось протискиваться боком, иногда — ползти на четвереньках под нависающими глыбами. Иногда мы проходили мимо старых, заброшенных боковых выработок, и из них тянуло таким холодом, что мурашки бежали по коже. В одном месте путь преградила чёрная, неподвижная лужа, глубиной почти по колено, и нам пришлось перебираться через неё вброд. Сапоги тут же набрали влаги и стали противно хлюпать. Не схватить бы тут воспаление легких, подумалось мне, и от этой мысли стало смешно.

Чем дальше мы шли, тем тяжелее становился воздух, и тем сильнее тянуло мою руку. Будто кто-то привязал к ней верёвку и теперь медленно, но настойчиво тащил меня вперёд. Туда, во тьму.

А потом Сычёв остановился.

— Здесь, ваше сиятельство, — сказал он, и голос его дрогнул. — Здесь их нашли. Двоих. Вот на этом самом месте.

Я посмотрел под ноги. Ничего. Обычный каменный пол штрека, мокрый, в мелких осколках породы. Ни крови, ни следов.

— Тела унесли? — спросил я.

— Унесли, — кивнул Сычёв. — Похоронили уже.

Я провёл пальцами в перчатке по стене. Шрамы под перчаткой вздрогнули. Бади заворочался внутри и издал какой-то странный звук — не то шипение, не то урчание.

— Знакомо, — прошептал он. — Знакомо… Вкус знакомый. Здесь ели.

Я отдёрнул руку.

— Идем дальше, — приказал я.

— Ваше сиятельство…

— Дальше, Фома Гаврилович.

Мы прошли ещё шагов сто, может, двести, и остановились.

Штрек упирался в стену. Не в естественную стену из камня, а в кладку. Грубую, неровную, сложенную из больших, плохо обтёсанных каменных глыб, скреплённых каким-то серым раствором. Кладка перекрывала штрек полностью, от пола до потолка, от стены до стены. А на ней — надпись. Старыми, корявыми буквами, с ятями и ерами: «Не входи. Здесь смерть».

Я поднял фонарь повыше и присмотрелся. Кладка была цела. Я постучал по ней кулаком, и стенка даже не шелохнулась.

А Бади внутри меня вдруг взвился.

Не заворочался, не зашевелился — именно взвился, как ошпаренный кот. Я почувствовал, как по руке, от ладони до плеча, прокатилась волна такого жара, что я едва не выронил кирку. Шрамы под перчаткой не просто зачесались — они загорелись, запульсировали, забились, как второе сердце.

— ТАМ! — заверещал демон так, что у меня зазвенело в ушах. — ТАМ! ТАМ! ТАМ! ОНО ТАМ! КАМЕНЬ! МНОГО КАМНЯ! ВСЁ! ВСЁ ТАМ! ВНУТРИ! ПУСТИ! ПУСТИ МЕНЯ! ХОЧУ! ХОЧУ-У-У!

Я стиснул зубы, пытаясь удержать равновесие. Ещё никогда я не слышал, чтобы Бади так орал. Даже на поляне, даже во время испытания. Это был не голод. Это была одержимость. Как у наркомана, которому показали дозу.

— Ваше сиятельство, — Сычёв схватил меня за рукав. — Ваше сиятельство, не ходите туда. Вернёмся. Сейчас же. Наверх. Мы и так уж зашли дальше, чем можно. Граф Николай Алексеевич ведь не зря… Не зря же он… Не надо!

Я посмотрел на приказчика. На его бледное, перекошенное от страха лицо, на трясущуюся бороду, на огромные мозолистые руки, вцепившиеся в мой рукав. Этот человек тридцать лет провёл под землёй. Видел обвалы, затопления, пожары, видел смерть во всех её видах. И он боялся. По-настоящему, до дрожи в коленях. И наверное, стоило бы прислушаться, но другого выбора у меня не было. Там, за этой кладкой, был жадеит. Много. Достаточно, чтобы пережить следующий удар Осокина. А может, и не только. И если я сейчас поверну назад, то, скорее всего, уже никогда не вернусь. Потому что в следующий раз, когда придут за мной, у меня просто не будет сил сражаться.

— Фома Гаврилович, — мягко сказал я, высвобождая рукав. — Оставайтесь здесь. Ждите меня. Если через час не вернусь — поднимайтесь наверх и никого сюда не пускайте. Никогда. Ясно?

— Ваше сиятельство…

— Ясно?

Он долго смотрел на меня, потом медленно кивнул и, отступив на шаг, изобразил какой-то странный жест, которого я не понял, но явно нечто ритуальное.