Наследник (СИ), стр. 59

Оно было превосходным. Густым, тяжёлым, бархатистым, с привкусом спелой вишни, чернослива и ещё чего-то терпкого, пряного, что я никак не мог определить. Тепло от него разливалось по телу медленно, мягко, будто я погружался в горячую ванну.

— Я спрашиваю, как женщина, которая за вас переживала, — парировала рыжеволосая чертовка, и в её зелёных глазах мелькнула лукавая искорка. — И, признаюсь, как женщина, которой ужасно любопытно. Чёрная вода, Алексей Николаевич! Никто никогда не слышал о чёрной воде в чаше сродства. Весь город только об этом и говорит. Одни говорят, что вы колдун. Другие — что вы потомок древних богатырей.

— А вы как думаете?

Она чуть склонила голову набок, разглядывая меня поверх бокала, и прикусила нижнюю губу.

— Я думаю, что вы очень интересный человек, Алексей Николаевич, — тихо сказала она. — Очень. Самый интересный из всех, кого я встречала. И очень опасный.

— Опасный? — удивился я. — Для кого?

— Для себя, — она вздохнула. — Прежде всего — для себя. Ну зачем, зачем вам эта дуэль? Вы ведь только-только получили всё, о чём можно было только мечтать. Шикарный дом, состояние, титул. Неужели нельзя было просто промолчать, схитрить, свести в шутку?

— Нельзя, — сказал я. — Он назвал меня шулером. А эта… княжна — ублюдком, прижитым от кухарки. При всех. Если бы я промолчал, я бы перестал себя уважать. А это, знаете ли, куда хуже смерти.

Варвара долго смотрела на меня. Потом взяла бутылку и, наклонившись ко мне, снова наполнила мой бокал. До краёв.

— Тогда выпьем, — сказала она. — За то, чтобы вы себя уважали. И за то, чтобы вы остались живы.

Мы выпили.

Потом говорили о чём-то ещё. О Петербурге, где она жила в юности, о его балах и белых ночах. О Крыме, о котором я рассказал ей пару смешных историй из армейской жизни, тщательно опуская детали о том, что эти события произошли в другое время, а то и в другом мире. О книгах — выяснилось, что она обожает Пушкина и терпеть не может Гоголя, «потому что у него всё про чертей, а чертей я боюсь». Я чуть не поперхнулся вином, но промолчал. О каких-то совершенных пустяках, о которых, как оказалось, можно говорить часами, если собеседник тебе приятен.

А она была мне приятна. Очень приятна. Слишком приятна, наверное. Я смотрел на то, как пляшут отблески огня в её рыжих волосах, как она смеётся, запрокинув голову, как прикусывает губу, когда задумывается, и ловил себя на том, что мне совершенно не хочется уходить. Что мне хочется сидеть здесь, в этом кресле, у этого камина, с этой женщиной, вечно. И чтобы не было никаких дуэлей, никаких демонов, никаких Дверей в шахтах.

Вино, наверное. Хорошее вино. Раззадорило молодую кровь.

Бади всё это время молчал. То ли переваривал свой жадеитовый обед, то ли просто дремал. Один раз, где-то посреди разговора, мне показалось, что он заворочался, будто собираясь что-то сказать, но потом снова затих. Я не придал этому значения.

Когда часы на каминной полке пробили одиннадцать, я с сожалением поднялся.

— Мне пора, Варвара Сергеевна. Иначе ваша репутация пострадает окончательно.

Она тоже поднялась. Подошла ко мне, совсем близко, так, что я почувствовал запах её духов — что-то лёгкое, цветочное, с горьковатой ноткой полыни. Подняла на меня глаза. И мне на мгновение показалось, что в них блестят слёзы.

— Берегите себя, Алексей Николаевич, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Обещайте мне, что будете себя беречь.

— Обещаю, — прошептал я. — А вы обещайте мне, что не будете за меня переживать.

— Этого я обещать не могу, — девушка грустно улыбнулась.

А потом вдруг поднялась на цыпочки и быстро, легко, едва ощутимо коснулась губами моей щеки. И тут же отступила, опустив глаза.

— Идите. Идите же. Дуня проводит вас.

Я спускался по лестнице, как пьяный. Хотя, впрочем, почему «как»? Выпили мы, если подумать, немало, особенно я, — почти бутылку одолел. Голова слегка кружилась, щёки горели, а на том месте, где меня коснулись её губы, будто остался тёплый след. Служанка молча подала мне шубу, открыла дверь, и я, пошатываясь, вышел на мороз.

Кучер, одетый в огромный овчинный тулуп с высоким воротом, слава богу, не спал и, соскочив с козел, услужливо открыл мне дверцу. Я забрался в карету, откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и всю дорогу до имения улыбался, как последний идиот. Я не пытался проверить нет ли слежки, или подозрительных личностей в переулках. Я вообще ничего не замечал, думая только о рыжих волосах, о зелёных глазах и о тёплом следе на щеке.

Мне было хорошо. А когда человеку хорошо, он, как известно, глух и слеп.

Варвара Сергеевна стояла у окна своей гостиной, отодвинув тяжёлую штору, и смотрела вниз, на улицу, где в свете одинокого фонаря медленно отъезжала карета с гербом Зотовых на дверце. Снег падал крупными хлопьями, медленно, лениво, укрывая следы полозьев, и вскоре уже ничего не напоминало о том, что здесь кто-то был.

Девушка стояла неподвижно, прижав ладонь к холодному стеклу, и смотрела, пока карета не скрылась за поворотом. А потом ещё долго смотрела на опустевшую улицу.

Свечи в гостиной почти догорели. Огонь в камине медленно угасал, превращаясь в россыпь тлеющих углей. На столике между двумя креслами стояли два бокала — один пустой, с тёмным осадком на дне, другой с темно-бордовой жидкостью на два пальца. Свой она так и не допила. Да и не собиралась.

Браслет на её запястье тускло мерцал. Алый камень, обычно живой, переливающийся, сейчас казался почти чёрным, будто напился чего-то тёмного и густого.

За её спиной бесшумно отворилась дверь.

— Барыня, — негромко сказала Дуня. — Гость уехал.

Варвара не обернулась.

— Хорошо, — сказала она. Голос её был ровным, спокойным и совершенно пустым. — Убери со стола. Бокалы вымой. Бутылку оставь.

— Слушаюсь.

Дуня собрала посуду, на мгновение задержалась у двери, но, так ничего и не сказав, вышла. Дверь за ней тихо прикрылась.

Варвара осталась одна.

Она всё так же стояла у окна. Плечи её вдруг мелко задрожали. Она закусила губу — сильно, до крови, — но это не помогло. По щеке медленно скатилась слеза. Потом ещё одна. И ещё.

Она плакала беззвучно, не всхлипывая, не издавая ни звука, лишь судорожно втягивая воздух сквозь сжатые зубы, будто боялась, что её кто-нибудь услышит. Будто даже здесь, в собственном доме, в собственной гостиной, она не могла позволить себе плакать в голос.

За окном падал снег. Тихо. Бесконечно.

— Прости, — одними губами прошептала она в темноту. — Прости меня…

Наконец она отошла от окна, взяла бутылку и, подойдя к камину, бросила ее в угли. Немного вина, остававшегося на дне, вылилось, и в дымоход устремился дымок, отдающий неестественной синевой.

— Так надо, — снова прошептала девушка и, развернувшись, направилась в свою комнату.

Глава 16

К барьеру

Домой я вернулся далеко за полночь и, честно говоря, в таком приподнятом настроении, в каком не был, наверное, со времён своей первой увольнительной еще на срочной службе. Карета мягко покачивалась на ухабах, полозья поскрипывали по свежему снегу, за бархатной занавеской проплывали тёмные силуэты спящих домов, а я сидел, откинувшись на спинку дивана, и улыбался в темноту, как последний идиот. Щека всё ещё хранила тепло губ Вареньки. Сейчас мне хотелось называть её только так. В голове всё ещё звенел её смех, а перед глазами всё ещё стояло её немного раскрасневшееся лицо. Мне отчаянно хотелось верить, что она за меня переживала.

Ну что, Лёха, допрыгался? Влюбился, как пацан? Похоже на то. И самое смешное, что мне это своё состояние нравилось. В груди жарко пылало, а в животе порхали бабочки. Вот, значит, как оно бывает.

Бэрримор встретил меня на крыльце с фонарем в руке и с таким выражением на лице, будто всё это время он молился, чтобы я вернулся живым. Может, так и было, правда, скорее всего, не столько за меня, сколько за своё тепленькое место: если меня прикончат, новый хозяин, кто бы он ни был, вряд ли станет держать при себе управляющего, который не уберёг прежнего. Хотя, тут я, скорее всего, ошибаюсь. Если меня не станет, то Шуйская получит всё. Точно! Поэтому этот сопляк и начал на меня бочку катить. С испытанием у них не вышло, значит, нужно забрать наследство Зотовых другим образом. Отсюда вывод — в этом однозначно замешаны Осокины, и теперь у меня появились враги, но радует хотя бы то, что они не эфемерные, а вполне реальные и с этим уже можно работать.