Наследник (СИ), стр. 57

— Как не найтись, ваше сиятельство, — осклабился тот и извлёк из длинного футляра изящную трость чёрного дерева с серебряным набалдашником в виде головы волка. Повернул набалдашник, потянул — и из трости с тихим шелестом выскользнул длинный, узкий, трёхгранный клинок. — Златоустовская сталь. Гнётся, а не ломается. Таким, ваше сиятельство, хоть кольчугу протыкай.

Я взял трость в руки, покрутил клинок, проверил баланс. Хорошо. Очень даже хорошо. Как раз для прогулок по ночным улицам, где тебя могут встретить двое «пьяных» со жгучей пылью и ножами.

— Беру.

Пока Бэрримор расплачивался, я, будто невзначай, завёл с оружейниками разговор. О том, о сём. А потом свернул на интересующую меня тему. Как, мол, нынче обстоят дела с оружием? Кто делает, кто покупает, что в армии, что у охотников, откуда берут, сколько стоит?

Мастера оказались словоохотливы, особенно златоустовец, которого, видимо, не каждый день расспрашивал о его ремесле настоящий граф. Из их рассказов я узнал немало интересного. Что казённые оружейные заводы — Тульский, Ижевский, Сестрорецкий — работают на армию, но после Крыма, где наши гладкоствольные ружья проиграли английским штуцерам вчистую, в военном ведомстве началось брожение, и все только и говорят, что о перевооружении. Что нарезное оружие в армии есть, но мало, дорогое и заряжается долго. Что лучшие стволы везут из Бельгии и Англии, а свои мастера, хоть и умелые, но работают по старинке, штучно, вручную, и о массовом производстве никто даже и не помышляет. Что охотничье оружие у богатых господ сплошь заграничное, а у простого люда — старые кремнёвки, которые ещё дедам служили.

Я слушал, кивал и чувствовал, как внутри разгорается знакомый огонёк. Тот самый, что был у меня, когда я придумывал «Клопомор». Только теперь он был в сто раз сильнее. И, главное, в сто раз обоснованнее.

Потому что я знал. Я, Алексей Зотов, бывший морпех, знал, как устроено оружие на полтора века вперёд. Не в теории, не по книжкам — а руками. Я разбирал и собирал «калаш» с завязанными глазами быстрее, чем любой из этих мастеров зарядит свой капсюльный «Кольт». Я знал, что такое унитарный патрон центрального воспламенения. Что такое магазин. Что такое затвор — продольно-скользящий, с поворотом. Что такое нарезы, и под каким шагом их надо делать. Что такое бездымный порох, хотя с этим, конечно, будет сложнее, тут нужна химия посерьёзнее моего дёгтя со скипидаром. Даже обычная винтовка Мосина, «трёхлинейка», которая появится здесь, если я правильно помню, только лет через сорок, — даже она перевернула бы всё. Она смела бы всех этих Лепажей и Кухенройтеров с их инкрустированными игрушками, как бульдозер сметает песочные замки.

А у меня теперь есть деньги. Есть свой огранный завод, где работают люди, умеющие точно обрабатывать камень и металл. Есть Урал, который весь, сверху донизу, состоит из руды. Есть Златоуст практически под боком, где делают лучшую в империи сталь. И есть армия, которая только что почти проиграла войну из-за отсталого оружия и теперь будет готова платить за новое любые деньги.

Вот это — бизнес. Это вам не клопов морить.

Правда, думать об этом сейчас было, как ни крути, рановато. Сначала надо было пережить дуэль. А потом разобраться с наследством, и с рудником. А потом… Ладно. Записал в список. Пунктом номер один после «не сдохнуть».

— А скажите-ка, мастер, — обратился я к златоустовцу, когда они уже собирались уходить. — Ежели я, к примеру, захочу заказать у вашей фабрики кое-что… необычное. По своим чертежам. Это возможно?

Мастер почесал в затылке.

— Отчего ж невозможно, ваше сиятельство. Ежели заплатите да чертёж понятный дадите — сделаем. Только казна у нас главный заказчик, сами понимаете. Без дозволения начальства никак.

— А начальство у вас кто?

— Горный начальник, ваше сиятельство. Ну и в Петербурге, само собой.

Горное ведомство. Опять. Ну что ж, значит, с господином Кошелевым нам придётся познакомиться поближе.

Пьер приехал, когда я уже успел пообедать и как раз размышлял, не прилечь ли мне на полчасика. Вбежал в холл, на ходу стягивая шубу и швыряя её на руки лакею, с красным от мороза лицом и таким видом, будто за ним гнались все черти преисподней.

— Алексей! — выдохнул он, увидев меня на лестнице. — Ты! Ты!..

— Я, — согласился я.

— Ты назначил меня секундантом! Не спросив! Ко мне вчера вечером приехал фон Эссен! Фон Эссен, Алексей! Этот… этот pierre tombale! Сидел у нас в гостиной, пил отцовский чай и полтора часа обсуждал со мной условия! А я сидел и кивал, как дурак, потому что даже не знал, что я секундант!

— Ну извини, — пожал я плечами. — Мне больше некого было назвать. Ты — мой единственный друг в этом городе. И вообще, кто, если не ты?

Пьер открыл рот, чтобы что-то возразить, но, видимо, слова про единственного друга его сбили с толку. Он закрыл рот, покраснел ещё сильнее и махнул рукой.

— Ты невыносим, — буркнул он. — Но я тебя всё равно люблю, mon ami. Ладно. Покажи мне хотя бы, где ты теперь живёшь. Раз уж мне, возможно, придётся организовывать твои похороны, я должен знать, откуда выносить гроб.

— Ты умеешь поднять настроение, — хмыкнул я. — Пошли.

Экскурсия заняла около часа, и всё это время Пьер не умолкал ни на секунду. Он восхищался всем подряд. Гостиной — «Мон дьё, какой рояль! Это же Бехштейн? Нет? Всё равно прелесть!». Столовой — «Двадцать четыре персоны! Алексей, ты понимаешь, какие здесь можно устраивать обеды⁈». Библиотекой — «Сколько книг! Ты ведь их все прочтёшь? Нет? Я так и думал». Бильярдной — «Сыграем? Потом? Обещаешь?». Даже на печи он смотрел с восхищением — «Это голландские изразцы, ты видишь? Голландские! Таких в Екатеринбурге во всём городе не сыщешь!»

В кабинете он, правда, немного притих. Подошёл к портретам, долго их разглядывал, потом перевёл взгляд на меня, потом снова на портреты.

— Знаешь, Алексей, — задумчиво сказал он, — а ведь ты на них похож. Особенно вот на этого, — он кивнул на портрет основателя рода. — Нос один в один. И подбородок.

— Я тоже заметил, — честно признался я.

В спальню графа я его не повёл. Сказал, что там не топлено и смотреть нечего. Пьер, к счастью, настаивать не стал.

Закончили мы в малой гостиной, у камина, с бутылкой французского коньяка, которую я нашёл в погребе. Погреб, к слову сказать, оказался поистине бездонным, и я пообещал себе в ближайшее время провести там тщательную инвентаризацию. Пьер, отогревшись и пригубив коньяку, наконец перешёл к делу.

— Алексей, — начал он, вертя в руках бокал и глядя на огонь. — Послушай меня. Внимательно. Пожалуйста. Я говорил с фон Эссеном. Он передал мне твои слова. Про завещание и прочее. И знаешь, что он сказал? Он сказал, что Викентий Аркадьевич, услышав их, рассмеялся. Не разозлился — рассмеялся. А потом сказал: «Передайте графу, что я буду рад с ним встретиться». Понимаешь? Рад.

— Понимаю, — кивнул я. — Самоуверенный щенок.

— Нет! — Пьер со стуком поставил бокал на столик. — Ты не понимаешь! Он уверен, что ты не переживёшь эту дуэль. Абсолютно уверен. Как… как уверен человек, который уже купил тебе место на кладбище. Алексей, прошу тебя. Ещё не поздно. Помирись с ним. Принеси извинения. Да, будет неприятно, да, пойдут разговоры. Но ты останешься жив! Будь политиком, подружись с ним. А разговоры утихнут через месяц. Здесь всегда находится новый повод для сплетен.

— Нет, — сказал я.

— Алексей!

— Пьер. Нет. Я не буду извиняться перед этим уродом. Точка.

Пьер долго смотрел на меня, и в его глазах было столько отчаяния, что мне даже стало немного стыдно. Он ведь и правда за меня переживал. Искренне, по-настоящему. Как друг.

— Хорошо, — наконец тяжело вздохнул он. — Хорошо. Тогда хотя бы пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— Сиди здесь. В имении. До самой дуэли. Никуда не выезжай. Ни к кому не езди. Никого не принимай, кроме меня. Здесь у тебя стены, слуги, ворота. А там… Алексей, если они уверены, что ты умрёшь на дуэли, это не значит, что они будут ждать дуэли. Понимаешь? С Осокиных станется. Камень с крыши упадёт. Лошадь понесёт. Мало ли что. Ты здесь чужой, у тебя нет защиты. Пообещай.