Наследник (СИ), стр. 48

На лестнице Пьер вдруг остановился и принюхался.

— Алексей Николаевич, — осторожно сказал он, — тебе не кажется, что здесь чем-то пахнет?

— Кажется, — согласился я. — Но тут больше подходит слово «воняет».

Чем ближе мы подходили к моему номеру, тем сильнее становился запах, и когда я наконец открыл дверь, Пьер отшатнулся так, будто из комнаты на него попытались вылить ушат помоев.

— Mon Dieu! — он зажал нос надушенным платком. — Что это⁈ Что-то сдохло, и ты решил залить останки скипидаром?

— Ничего не сдохло, — мрачно сказал я. — В том-то и проблема.

Он, морщась и бормоча что-то по-французски, — явно нелестное, — довёл меня до кровати, усадил, помог стянуть сапоги и мундир, после чего распахнул форточку настежь и встал под ней, жадно хватая ртом морозный воздух.

— Объясни мне, — глухо сказал он из-под платка, — ради всего святого, что ты здесь делал?

Я откинулся на подушку и, глядя в потолок, рассказал. Про клопов. Про гениальную идею. Про дёготь, скипидар и уксус. Про шестерых подопытных, которые наотрез отказались умирать. Про последние деньги и двое суток в этой газовой камере. Магию и Бади я, разумеется, опустил — просто сказал, что рецепт где-то вычитал, но, видимо, что-то напутал с пропорциями.

Пьер сначала слушал молча. Потом у него начали подрагивать плечи. Потом он отнял от лица платок, и я увидел, что он изо всех сил пытается не рассмеяться. А потом он сдался и захохотал — звонко, от души, запрокинув голову и держась за подоконник.

— Клопов! — выдавил он сквозь смех. — Ты… ты хотел… разбогатеть на клопах! Граф Зотов! Клоповый король Урала!

— Смейся, смейся, — проворчал я, хотя и сам невольно улыбнулся. — А между прочим, это перспективное направление. Ты знаешь, сколько их в каждой гостинице? В каждой казарме?

— Алексей, — Пьер вытер выступившие от смеха слёзы. — Mon cher ami. Ты, кажется, ещё не понял. Ты сегодня получил наследство графа Зотова. Ты теперь, если хочешь знать, один из богатейших людей губернии! Зачем тебе клопы⁈ Ты можешь купить эту гостиницу целиком вместе с клопами и сжечь её, если они тебе так досаждают!

Я открыл рот, чтобы возразить. И закрыл его.

А ведь он прав. Чёрт побери, он прав. До меня только сейчас начало доходить. Не умом — умом-то я, конечно, понимал, за что боролся. А вот где-то глубже, в той части сознания, которая отвечает за ощущение реальности. Все эти дни я жил как голодранец, считал гроши, экономил на ужине, прикидывал, что можно продать или заложить, — и эта нищенская логика въелась в меня настолько, что я и сейчас продолжал думать, как бедняк. А ведь всё. Больше не нужно считать копейки.

— Знаешь, Пьер, — медленно сказал я, — я, кажется, действительно ещё не понял.

— Вот и поймёшь, когда выспишься, — Пьер оттолкнулся от подоконника и, снова прижав к носу платок, подошёл ко мне. — Тебе нужен отдых. А я пока поеду и… и подумаю, что можно сделать с этой проклятой дуэлью. Может быть, ещё не поздно всё уладить. Принести извинения, сослаться на усталость, на нервы…

— Никаких извинений, — отрезал я.

— Да почему⁈

— Пьер, он назвал меня шулером. При всех. Если я сейчас сдам назад, то мне в этом городе руки никто не подаст. Ты же сам мне это объяснял, когда рассказывал про местные нравы.

Паренек посмотрел на меня долгим взглядом, тяжело вздохнул и покачал головой.

— Ты упрямый, как… как мой отец. А это, поверь, не комплимент. Ладно. Поговорим завтра. Спи.

Он ушёл, тихонько прикрыв за собой дверь, а я, едва успев натянуть на себя одеяло, провалился в сон, как в глубокую бездонную яму.

Снилась мне сначала какая-то тьма. Будто я стою в огромном, бесконечном зале, потолка которого не видно, и вокруг меня, в темноте, что-то движется. Медленно, тяжело, с едва различимым гулом, похожим на дыхание огромного зверя. Вращаются колонны — те самые, что я видел во время испытания, тёмные, с синеватым отливом. По стенам бегут золотые искры, складываясь в узоры, которые я почему-то почти понимаю, но стоит мне сосредоточиться — и смысл ускользает, как вода сквозь пальцы. Где-то вдали что-то щёлкает, лязгает, переключается. Механизмы. Огромные, древние, спящие механизмы.

Я делаю шаг вперёд, и вдруг понимаю, что стою на краю. Под ногами — пропасть, и в ней, далеко-далеко внизу, что-то светится. Тускло, зеленовато. И оттуда, из глубины, на меня смотрят. Я это чувствую всей кожей. Смотрят с любопытством. С голодом. С бесконечным, нечеловеческим терпением.

А потом картинка сменилась, и я оказался на знакомой снежной равнине. Только снег здесь был не кроваво-красный, как в прошлый раз, а какой-то серый, тусклый, будто присыпанный пеплом. И небо над головой было таким же — серым, низким, давящим, с клубящимися облаками, которые меняли свою форму подозрительно быстро.

Бади я увидел в нескольких шагах от себя. Глаза с крестообразными зрачками горели еле-еле, как угли в остывающем костре. А улыбка — та самая жуткая зубастая улыбка, от которой у меня всегда шли мурашки по коже, — была вялой и какой-то блеклой, словно её нарисовали выцветшей краской.

— Ну здравствуй, носитель, — прошелестел он. Даже голос у него стал другим — тихим, хриплым, без обычного ехидного скрежета. — Доволен?

— Конечно, — честно сказал я. — Спасибо тебе. Без тебя я бы не справился.

— Без меня, — Бади издал звук, который, видимо, должен был означать смешок, — ты бы там и сдох. Эта девка сильная. Очень сильная. Сильнее, чем ты думаешь. Её кто-то готовил. Долго готовил. Я чувствовал, что в ней есть что-то чужеродное.

— Что ты имеешь в виду?

— Потом, — отмахнулся демон, если это движение тёмной кляксы можно было назвать «отмахнулся». — Потом. Я пуст. Выжат. Высосан. Я отдал всё, что у меня было, и даже больше. Я голоден. Ты обещал дать то, что мне нужно.

— Я помню, — кивнул я.

— Ты обещал накормить меня так, что я лопну, — продолжал Бади, и в его потускневших глазах мелькнула искорка прежнего алчного огня. — Я запомнил. Каждое слово. Мне нужна еда. Настоящая. Много. И побыстрее.

— Будет тебе еда, — сказал я. — Обещаю. Дай мне только немного прийти в себя. И, кстати, у нас тут намечается дуэль. Так что, если всё пойдёт как надо, у тебя будет первое блюдо.

Бади хрипло захихикал.

— Дуэль. Ты всё-таки идиот. Но забавный. Мне нравится.

Я хотел было огрызнуться, но вдруг осёкся. Забавный. Он сказал «забавный». А ведь и правда. Я вдруг совершенно отчётливо осознал, что последние дни веду себя как-то… иначе. Не так, как раньше. В Крыму, в армии, я был другим. Злее, угрюмее, сосредоточеннее. Я, конечно, и тогда шутил, но как-то по-солдатски, грубо и просто. А сейчас? Сейчас из меня лезли какие-то мемы, цитаты из фильмов, шуточки, которых здесь никто не понимал. Я ехидничал с Шуйской, дерзил Осокину, иронизировал сам над собой. Будто кто-то открыл во мне шкаф, который много лет был заколочен, и оттуда посыпались вещи, о существовании которых я и не подозревал. Нет. Подозревал. Просто забыл.

— Бади, — медленно сказал я, — а скажи-ка мне одну вещь. Это ведь ты?

— Что — я? — демон лениво приоткрыл один глаз.

— Мне кажется, что я стал другим. Я веду себя не так, как раньше. Говорю вещи, которые… которые я, кажется, давно забыл. Это ты со мной что-то сделал?

Бади некоторое время молчал. Потом его тёмная масса чуть шевельнулась, будто он устраивался поудобнее.

— И да, и нет, — наконец ответил он. — Ты ведь пришёл сюда сломанным. Не только тело. Тебя… как бы это сказать на твоём языке… поцарапало. Когда тот мальчишка-демонолог тащил тебя через грань, ты прошёл сквозь то, сквозь что живые не проходят. Твоя память, твоя личность — они м-м-м сломались что ли. Часть закрылась. Как дверь. Ты жил так и даже не замечал этого.

— А ты?

— А я, — Бади снова изобразил подобие улыбки, — копался в тебе. Искал нужное. Тот рецепт, помнишь? Чтобы его найти, мне пришлось открыть много дверей. Очень много. А такую дверь, знаешь ли, обратно не закроешь. Всё, что было за ними, вернулось к тебе. Твои глупые шутки, твои картинки, твои фильмы, твоя… как ты это называешь… ирония. Ты стал больше похож на себя. На того, кем ты был, пока тебе не оторвало руку и ты не начал заливать горе.