Мистер и Мисс Магистр, стр. 1
Annotation
Смешать в одной аудитории нежных целителей и неотесанных боевиков — плохая идея. Заставить их преподавателей работать в паре — катастрофа. Я циничный полевой хирург, привыкшая спасать жизни тонким плетением эфира. Он отставной генерал Арден Мистер, чья магия и методы преподавания больше напоминают удар кувалдой. Мы искренне и с удовольствием ненавидели друг друга ровно до тех пор, пока в академию не нагрянула министерская проверка. Теперь нам придется работать вместе. Кто бы знал, к чему это приведет, давно развел бы нас в разные концы мира.
Анастасия Сиалана
Глава 1. Генерал на мою голову
Глава 2. Официальное объявление войны
Глава 3. Очередь к катастрофе
Глава 4. Разведка
Главы 5. Осадная ботаника и иллюзии хаоса
Глава 6. Иллюзия контроля и интриги ректора
Глава 7. Саботаж и временное перемирие
Глава 8. Боевики и медики
Глава 9. Право на ошибку
Глава 10. Обмен заложниками
Конец ознакомительного фрагмента.
Анастасия Сиалана
Мистер и Мисс Магистр
Глава 1. Генерал на мою голову
Утро началось с ожога, идеалистки и надвигающейся катастрофы, которая еще не успела официально представиться, но уже по-хозяйски, деловито развешивала свои пыльные вещи в прихожей моей жизни.
Ожог был у студента. Идеалистка отражалась с утра в моем зеркале, потому что я вообще когда-то, в приступе необъяснимого альтруизма, решила, что преподавать хирургию малолетним оболтусам — это хорошая, перспективная идея для карьеры. Особенно здесь, в престижной военной академии, где всегда существовало четкое, негласное разделение на элитный боевой корпус и гражданское отделение, к которому относились все мы, хирурги.
А катастрофа... Катастрофа прибыла к нам прямиком с военной половины. С пухлым личным делом, безупречной, раздражающей армейской выправкой и дурацкой, слишком простой фамилией Мистер.
Этот отставной вояка прибыл к нам в начале учебного года, чтобы преподавать студентам основную боевую подготовку. И мы бы прекрасно существовали на разных факультетах, ведя свои основные предметы и никогда не пересекаясь, если бы генералу не захотелось расширить влияние. Он дерзко подал в ректорат заявку на открытие нового спецкурса — «Выживание в полевых условиях». Проблема заключалась в том, что ровно на те же самые часы и единственный свободный бюджетный грант претендовала и я со своим факультативом «Полевое целительство».
На тот момент, стоя над пациентом, я еще не знала, что этот мой вторник официально переходит из разряда «просто мерзкий» в категорию «исторически кошмарный, будь он трижды проклят».
— Магистр Вейн, я клянусь, я только хотел немного ускорить процесс... — виновато, глотая гласные, промямлил первокурсник Нерис, прижимая к груди правую ладонь.
Я мрачно, исподлобья посмотрела на него. Потом опустила взгляд на его пострадавшую руку. Рука выглядела так живописно, будто по ней только что с пробуксовкой проехался раскаленный огненный элементаль с очень плохим настроением.
— Вы решили лечить свежий, глубокий ожог консервирующим плетением, — я изо всех сил постаралась, чтобы мой голос звучал ровно и профессионально, хотя внутри у меня уже начинало подгорать похлеще, чем эпидермис у Нериса. — Вы решили не заживить поврежденные ткани, не охладить их температуру, а намертво закрепить термическое повреждение в его первозданном, агонизирующем виде, чтобы любоваться им вечно. Скажите мне на милость, курсант Нерис, вы всегда так активно и творчески сотрудничаете со своими травмами, или это у вас разовая, экспериментальная акция по самоликвидации перед сессией?
Парень покраснел до самых корней светлых волос. Уши у него стали настолько горячими и пунцовыми, что хоть сейчас фотографируй их и вставляй в медицинский учебник по анатомии в раздел «Острые воспалительные процессы».
— Я просто перепутал вектор схемы в уме...
— С чем вы его перепутали? С бытовым заклинанием на вяление овощей в кладовке? — я жестко перехватила его дрожащее запястье, фиксируя руку.
За соседним лабораторным столом кто-то из студентов громко, не сдержавшись, фыркнул. Я даже не повернула головы. У опытных преподавателей на такие фоновые звуки со временем вырабатывается особый, радарный дар: я безошибочно вычисляю виновного по сбивчивой частоте дыхания и по тому, как вся остальная аудитория вдруг начинает испытывать острое, коллективное желание резко слиться с интерьером или превратиться в ветошь.
Моя диагностическая магия прохладным мазком скользнула по его обожженной коже. Засветилась бледно-синим. В самом центре раны тут же уродливо вспыхнули желтоватые нити того самого, ошибочного контура фиксации.
У меня мелко, нервно дернулся левый глаз. Мой внутренний перфекционист-хирург в этот момент просто молча вышел в открытое окно. Это был не просто банальный идиотизм по неопытности. Это был идиотизм творческий, выполненный с большим энтузиазмом и размахом. Едва пробило восемь утра, мой утренний кофе еще даже не успел стать достаточно холодным, чтобы я по привычке начала считать его помоями, а я уже отчаянно хочу лечь лицом на холодную кафедру и не вставать до самого конца семестра.
— Сильно больно? — сухо спросила я, щелчком пальцев активируя свой зеленый кристалл стабилизации.
— Уже чуть меньше, магистр...
— Искренне жаль это слышать. Потому что иногда физическая боль — это единственный, эволюционно доказанный способ вбить хоть какие-то знания в голову, которая принципиально отказывается пользоваться толстыми и чрезвычайно полезными учебниками.
Я плавно пропустила успокаивающую магию сквозь пальцы. Это была тонкая, ювелирная работа, нужно было аккуратно, как пинцетом, подцепить кривое плетение Нериса так, чтобы не содрать вместе с ним весь верхний слой уцелевшей дермы. Вязкое, почти физическое, профессиональное удовлетворение накрыло меня, когда его желтые искры наконец-то с треском рассыпались безвредным пеплом, освобождая плоть.
Вот именно ради этого редкого чувства я всё ещё здесь работаю. Ради того самого момента, когда хаос вокруг рассеивается, чужая боль отступает, а очередной самоуверенный юнец остается жив и, будем скромно надеяться, хотя бы на микроскопическую йоту умнее, чем был вчера.
— Перевязка в лазарете строго дважды в день. Руку физически не нагружать даже ложкой. На следующую практическую пару явиться вовремя и усердно молиться всем известным богам, чтобы я к тому времени немного подобрела.
— Да вы и так у нас самая добрая, магистр Вейн! — ехидно прилетело с галерки.
Я медленно, очень, очень медленно и грациозно подняла тяжелый взгляд от стола.
— Назовитесь, смертник.
Аудитория предала своего героя мгновенно и безоговорочно. Все десять голов первокурсников синхронно, как по команде, повернулись в угол, уставившись на Риена Талберта. У этого парня была слишком уж широкая, обаятельная улыбка для человека с настолько клинически атрофированным инстинктом базового самосохранения.
— Талберт, — я улыбнулась ему в ответ так сладко, что у него, уверена, мгновенно похолодели пятки в сапогах. — Раз уж я у нас в академии официально признана доброй... Сегодня, сразу после занятий, вы пойдете на склад и будете в одиночку сортировать наши учебные алхимические наборы по степени их ядовитости и летучести. Строго без защитных перчаток.
Он побледнел.
— Ладно, расслабьтесь, Талберт, я же шучу. Защитные перчатки я вам, конечно, выдам. Я же «добрая». Но выдам только одну. Правую. Левую руку берегите сами.
И именно в этот самый, идеально выверенный педагогический момент... За толстой стеной моего корпуса что-то грохнуло.
Не просто громко упало. Основательно ухнуло. Тяжело. Раскатисто.
Грохнуло так мощно, будто нашу тысячелетнюю академию внезапно решили капитально перестроить прямо сейчас, с применением артиллерии, совершенно не спрашивая моего ценного мнения и явно не руководствуясь здравым смыслом. Каменные стены аудитории ощутимо дрогнули, с потолочных сводов посыпалась мелкая белая пыль, мерзким слоем оседая на моих идеально, по линеечке разложенных стерильных хирургических инструментах.