Друид. Зимние травы (СИ), стр. 29

Листратов помолчал, и правая половина его лица стала совсем неподвижной.

— А там система другая, — ответил он.

— Какая?

— Это моя личная разработка, барон. И я ей ни с кем не делюсь.

Он аккуратно свернул чертёж и протянул его мне через прилавок. По тому, как он держал трубку в вытянутой руке, я понял всё, что нужно.

Листратов сидел передо мной с явным чувством вины, признавал свой долг и готов был отдать почти что угодно, лишь бы отплатить, будь то деньги или год накопителей даром. Всё, кроме одного — единственного, что осталось у него после изгнания из рода.

А нужно мне было от него именно это.

— Борис Владимирович, — сказал я. — Скажите мне ещё одно. А кто-нибудь ещё спрашивал у вас обо мне?

Он подумал несколько секунд.

— Спрашивали, — сказал он наконец. — Только я не помню кто. Помню, что стоял человек вот здесь, где вы сидите, и помню, что я ему отвечал. А лица нет. Как рукой стёрло.

Ярина за моим плечом молча показала мне перо, которое по-прежнему оставалось холодным. С тонким слоем инея.

Я взял чертёж и постучал трубкой по краю прилавка.

— В таком случае собирайтесь, Борис Владимирович, — сказал я на выдохе.

— Куда?

— Ко мне. Раз рассказать не можете, будете показывать. А заодно и память вам вернём.

Глава 12

— Ехать я не могу, барон. Никак не могу.

Листратов произнёс это тем же ровным голосом, каким прежде называл цену на накопители, и пока что нельзя было понять, отказ это или сожаление.

— Отчего же? — спросил я. — Неужто так любо вам это место? Боитесь, что оно без вас неделю не протянет?

— Нет, — он опустил взгляд на прилавок. — Не могу я выйти. Лет десять уже дальше забора не хожу. Из рода меня изгнали с одним условием, и то не на бумаге писано. Я к этой земле привязан крепко. Магией.

Ярина за моим плечом подняла руку и показала пальцами ножницы.

— А если эту нить оборвать? — спросила она.

— Тогда в роду узнают, — Листратов невесело усмехнулся правой половиной лица. — Приедут и избавятся от меня окончательно. А умирать я тогда не желал и сейчас не хочу.

Пока он говорил, я смотрел на него вторым зрением и уже видел, о чём он рассказывал.

От груди его вниз, сквозь половицы и в промёрзшую землю, шла нить. Ничего общего с серыми волокнами из деревни у неё не было: та дрянь тянула соки и кормила собой хозяина, а эта ничего не тянула. Удерживать было её единственной работой. Ровная, без узлов, она уходила в землю под домом и там заканчивалась, и по одному виду было понятно, что натянули её давно. Такой привязью держат собаку.

— Вижу на вас поводок, Борис Владимирович, — прямо сказал я.

Он поднял голову, и правая бровь у него пошла вверх.

— С душой он не связан, — продолжил я, следя за нитью. — Иначе шёл бы от сердца, а этот идёт от груди, чуть ниже. Значит, привязан он к телу. А то, что привязано к телу, можно перевязать на другое. Живое оно или нет, нити всё равно.

— Так не бывает.

— До сегодняшнего дня мне и про говорящих сов так твердили.

Я вышел во двор, и Ярина с Листратовым пошли за мной. Грач у саней выпрямился и положил руку на облучок, готовый трогать по первому слову, и я качнул ему головой: рано.

Двор лежал под снегом, и механизмы на нём стояли молча, каждый на своём месте. Я обошёл их и остановился у поленницы, перед каркасом механического пса.

Задних лап у него не было, зато передние стояли крепко, и голова на шарнире поворачивалась вслед за мной с тихим щелчком. Ростом он был с крупного волкодава, и в груди у него, за решёткой из медных прутьев, темнело пустое гнездо под кристалл.

— Вот он, — указал я. — Сделаете так, чтобы неделю ходил по двору туда-сюда? Из дома к забору и обратно, круглые сутки, в любую погоду. Тогда те, кто держит вашу нить, подвоха не заметят. Тело на месте, двигается, не пересекает забора. А после я привезу вас обратно и перевяжу всё, как было.

Листратов долго смотрел на пса, беззвучно что-то подсчитывая.

— Задние лапы поставлю за час, — проговорил он наконец. — Они у меня в мастерской готовые лежат, я его два года доделать собирался. Кристалла на неделю хватит, если зелёный. Только, барон… Вы это всерьёз?

— Всерьёз.

— Даже несмотря на то, что через меня вас подставили с этим ножом?

— Скажем так, я понимаю, что история с провалами может повториться. И что за вами могут следить до сих пор — если не глазами, так через саму привязь. И всё равно иду на этот риск.

— Но зачем?

— Потому что на кону стоит нечто большее, чем одна моя жизнь.

Он немного помолчал и ответил:

— Я согласен. Сделаю всё, что надо. Но и вы подсобите, чтобы тайну сохранить. Другим мастеровым я искусство создания голоса отдавать не собираюсь.

Условие он поставил пустяковое, почти между делом, и именно это мне не понравилось. Человек, который десять лет сидел на привязи, должен был торговаться и переспрашивать, что будет, если пса заметят или если всё-таки придут проверить.

Листратов же ушёл в мастерскую за лапами, и по спине его было видно, что на это освобождение у него есть свои планы.

Говорить об этом я пока не стал. Сейчас у нас была другая задача, а планы Листратова я собирался узнать позже, когда он окажется на моей земле, где сбежать будет куда сложнее.

Лапы он поставил за сорок минут вместо обещанного часа. Работал молча, при фонаре, и пальцы у него ходили быстро и точно. Кристалл он вставил последним, зелёный, один из самых дорогих. Медная решётка захлопнулась с сухим коротким щелчком.

Пёс встал на четыре лапы и переступил ими.

— Теперь вы, барон.

Я положил одну ладонь ему на грудь, туда, где нить входила в тело, а вторую на холодный медный лоб пса.

Работа напоминала ту, что я проделывал в деревне с якорями, только здесь всё было наоборот. Там я вязал нить к живому дереву, здесь предстояло снять её с живого человека и уложить в мёртвый механизм. Нить отпускать не хотела и цеплялась за каждую жилу. Она сидела в Листратове десять лет и вросла в него привычкой, и когда я потянул, он побледнел и ухватился за косяк.

— Терпите. Иначе никак, — велел я.

— Терплю.

Я тянул медленно, вершок за вершком, и на каждом из них нить пыталась вернуться на место. Ярина стояла рядом и держала ладонь у меня на плече, через которую ко мне шло немного её силы — ровно столько, сколько требовалось.

Когда нить вышла из Листратова целиком, он осел на снег.

Дальше пошло проще. Пустой конец нити я подвёл к медной груди пса и уложил в гнездо рядом с кристаллом, и нить взяла его сразу, без сопротивления, потому что ей было всё равно, кого держать. Пёс дёрнулся и пошёл к забору, а у забора развернулся и пошёл обратно.

Листратов поднялся со снега, держась за косяк, и посмотрел на пса, который ходил по двору. Счастье на его лице было почти неприличным.

— Десять лет, — проговорил он. — Я десять лет к этому забору подходил и назад поворачивал.

— Подойдёте ещё раз. Только сейчас с той стороны, — я взял его под локоть. — А теперь уходим. Быстро.

Калитку он прошёл сам, и по ту сторону забора остановился, и стоял так, пока Ярина не взяла его за рукав и не повела к саням.

Путь до дома прошёл без происшествий, и на рассвете мы въехали в ворота поместья.

Всю дорогу Листратов молчал. Он сидел напротив меня, завернувшись в шубу до самых глаз, и молча смотрел на тянущийся за окном лес. По лицу его ничего нельзя было прочесть. За весь путь он сделал только одно: достал из-за пазухи мешочек и высыпал мне на ладонь горсть накопителей.

— Для крысы, — сказал он. — Вы просили. Старые, что у барышни дома остались, тоже заряжу, только пусть принесёт.

До самого поместья он не проронил больше ни звука.

Сани остановились у крыльца, и мы вышли. Листратов сошёл на снег, огляделся и вдохнул полной грудью, и лицо его переменилось.

— Хорошо тут у вас, — проговорил он. — Свежо. Словно жизнью веет.