Друид. Зимние травы (СИ), стр. 28

— Голос у живого человека идёт из складок, которые дрожат, — сказал мастер, водя пальцем по чертежу. — В дереве такого не сделать, оно звук гасит. В серебре не сделать, оно поёт, но всего одну ноту. Нужна вот эта спираль из определённого сплава, иначе будет либо звенеть, либо молчать.

— Чего именно не хватает?

— Металла, — сказал Кондратий Фомич просто. — Звонник. Слышали?

— Не слышал.

— И не мудрено. В России его практически нет, барон. Находят его в двух местах на свете, и оба далеко: в Индии и где-то за океаном, у испанцев. Возят через Петербург, и цена там такая, что за золотник просят как за корову. А главное, продают его не всякому: у покупателя спрашивают, для чего берёт, и ответ записывают в книгу.

— Отсюда и выходит, — проговорил я, — что артефакты в империи не говорят.

— Именно отсюда, — он кивнул с мрачным удовольствием человека, который объясняет это не в первый раз. — Двигаться могут, светить могут, стучать и звенеть могут. А голоса нет и не будет. Я за свою жизнь держал его в руках дважды, и оба раза для чужих работ.

Я стоял над чертежом и молчал, потому что вспоминал.

В десяти верстах от Саратова по пензенской дороге в лощине за перелеском стоял дом, где я когда-то покупал крысу. Хозяин того дома, изгнанный из рода и никем не признанный, мастерил такие диковинки, каких я не видел больше ни у кого в губернии. Чего только стоила ухающая сова при входе.

Если в империи кто-то и знал, как заставить дерево с медью говорить, то, скорее всего, он.

Вслух я об этом не сказал ни слова. Сперва догадку следовало проверить.

— Позволите, я заберу чертёж?

Кондратий Фомич посмотрел на меня, и в единственном его глазу мелькнуло понимание, которого я не просил.

— Заберите, — сказал он. — Только, барон, если надумаете покупать звонник через третьи руки, помните про книгу. В ней записывают не только того, кто купил.

— Я и не собираюсь покупать.

— Тем лучше, — он свернул чертёж в трубку и перевязал бечёвкой. — В ближайшие дни постараюсь придумать обходной путь, хотя пока таковых тут не вижу.

— Придумывать не придётся. Дайте мне три дня, и я решу вопрос.

Дорога от Саратова заняла два часа, и последнюю версту Грач вёл сани шагом: лощина за перелеском лежала в глубоком снегу, и колея туда была одна, старая. Забор из серых, потемневших от дождей досок, а за калиткой — двор, что был завален механизмами ровно в том же количестве, что и в прошлый мой приезд. Разница была только в том, что теперь их присыпало снегом. Двухэтажный дом за ними стоял с одним освещённым окном на первом этаже.

Каркас механического пса без задних лап стоял у поленницы, вытянув морду. Две механические крысы, родные сёстры той, что жила теперь на плече у Ярины, замерли на перевёрнутом ящике.

На столбе у калитки сидела та самая медная сова со стеклянными глазами. Она повернула ко мне голову с коротким щелчком, и я приготовился к уханью.

— Добро пожаловать, — пропела она металлическим голосом.

Я остановился и посмотрел на неё внимательнее. Летом птица только ухала, и Ярина от неё тогда шарахнулась. За полгода сова научилась говорить, и голос её шёл откуда-то из груди без всякого скрипа и звона. Слышать его после разговора о звоннике было отдельным удовольствием, и всё это подтверждало, что ехал я не зря.

Грач остался у саней, и по его посадке я понял, что от калитки он не отойдёт и в дом не пойдёт даже за чаем.

Я толкнул дверь и вошёл. Внутри пахло машинным маслом и горячим железом. Борис Владимирович Листратов сидел за прилавком и что-то паял, и при моём появлении он не поднял взгляда.

Старый ожог занимал левую половину лица от виска до подбородка, стягивая кожу к уху, и половина эта не двигалась вовсе, так что всё выражение доставалось правой. Дворянин из петербургского рода, изгнанный семьёй и осевший тут отшельником. Говорил он всё так же без выражения, ровно и по одному слову с паузами.

— Давно я вас ждал, барон, — сказал он, не отрываясь от паяльника. — Наказывать пришли или сначала выслушаете?

— Выслушаю.

Я снял шубу, повесил её на гвоздь у двери и сел на табурет напротив прилавка.

Осенью я отправил сюда Архипа за десятком особых камней, и слуга вернулся с двумя. Остальные, сказали ему тогда, делать ещё неделю. А в придачу к двум камням ему сунули чёрный нож. Он в конце концов стал дверью, через которую в сердце моей земли вошли незваные гости.

Я тогда разобрался с ножом и с тем, кто его подсунул, но с человеком, через чьи руки он прошёл, разговора у меня не было. Сперва было не до того, затем стало поздно, а потом я уехал и вернулся только на девятый день.

— Говорите, Борис Владимирович, — сказал я.

Листратов отложил паяльник и наконец поднял голову.

— То не я был, барон, — сказал он. — Говорили вместо меня, а я ничего не мог сделать.

— Подробнее.

— Пришёл ваш Архип за камнями. Их у меня не было, я их сам заказываю: у одних беру, другим продаю, своё дело маленькое. Два всего было. Он, помню, долго возмущался, кричал, что барину нужно, что за такие деньги, и я ему всё это объяснял, а потом…

Он замолчал и потёр ладонью правую щёку.

— Провал, — сказал он. — Очнулся я у прилавка, стою, а помню только, как его лошадь со двора ускакала. И на прилавке пусто. Денег нет, камней нет, и что я ему дал, не помню.

— И вы, стало быть, поняли, что дело нечисто.

— В тот же вечер понял. Не дурак, знаете ли. И что беды теперь ждать– тоже понял.

— А отчего не написали? — спросил я прямо.

Вопрос этот сидел во мне с порога, и смягчать его я не собирался.

— Хотел, — он смотрел на меня не мигая. — Дважды садился за письмо. Оба раза сел, обмакнул перо, и оба раза снова провал. Не знаю, через какое время приходил в себя, но бумаги рядом уже не было. Ни листа, ни черновика, ни пера. После двух попыток перестал. Сидел и ждал, знал, что рано или поздно придёте сами.

В доме стало тихо, и в тишине этой со двора доносилось щёлканье совиной головы на ветру.

— Он не врёт, — шепнули мне на ухо.

Ярина материализовалась у меня за плечом, вместе с платьем из листьев и с крысой на плече.

У Кондратия Фомича она одолжила два артефакта: невидимости и ещё один, особенный.

Второй артефакт лежал сейчас у неё в ладони: деревянное перо длиной с палец, светлое, в тонких прожилках. Кондратий Фомич уверял, что оно ловит девять лжецов из десяти, работает раз в сутки и после каждой работы просит подзарядки, и цена ей соответствующая.

Перо в её ладони оставалось холодным и светлым, что и показала мне друидка.

Забавно, но, увидев её, Листратов даже не удивился. Он оглядел перо, потом крысу у неё на плече, и питомицу узнал: правая бровь у него дёрнулась.

— Зла я на вас не держу, и наказывать вас не за что, — сказал я. — Но скрывать не стану: тем, что вас использовали, мне учинили немало бед. Вы этого не делали, вас использовали как инструмент. Однако долг всё равно остался, и если сможете, попрошу отработать.

— Скажите чем, барон. Деньгами только не выйдет, у меня их нет.

Было видно: артефактор и сам чувствовал себя виноватым.

— Деньги мне не нужны.

— Тогда товаром. Накопители на год, зелёные, самые лучшие, какие достану. И крысу вашей барышне заряжу…

— Погодите с крысой.

Я положил перед ним свёрнутый чертёж, развязал бечёвку и раскатал по прилавку, придавив края двумя напильниками.

— Чтобы это создать, нужен определённый сплав.

Листратов склонился над чертежом и смотрел на него долго, дольше, чем требовалось, чтобы понять, о чём речь. Потом он всё-таки мотнул головой и отодвинул лист.

— Нет, барон. Такого у меня нет.

— Совсем?

— Звонник я в глаза не видел, а если бы видел, то и не купил бы: слишком дорого и мудрёно. Мне его и не продадут как изгнаннику.

— Тогда объясните мне другое, — сказал я. — Как же ваши артефакты говорят? Меня у вашей калитки сова встретила. Летом ухала, а нынче говорить научилась.