Эксперимент вне расписания (СИ), стр. 23

— Хи-хи-хи-к… Не убьешь… Царь-то я… Я на Руси игумен… Моя земля… Кровью умоетесь… Все сгниете…

Он подался вперед, пытаясь оторвать колени от пола, готовый броситься на исполина снизу, в пах, в недавно зашитый докторами живот, зубами вцепиться и рвать.

Лицо Петра даже не дрогнуло. Судорога на щеке замерла, сменившись ледяной, брезгливой гримасой мастера, заметившего, что гвоздь все еще торчит из чистовой доски.

— Ишь, живуч, паскуда, — негромко, буднично процедил Петр. — Чертово отродье.

Он перехватил обеими руками самый тяжелый обломок стула — сплошной брусок сиденья с торчащей кованой ножкой, осыпанной бронзой. Сделал короткий, выверенный шаг вперед, расставил ноги для упора — так, как стоял у наковальни в Воронеже, осаживая тяжелым молотом раскаленную крицу, — занес обломок над головой и со всей мощью, вложив в удар тяжесть застарелого двухсотлетнего гнева, врубил угол дубового бруса прямо в темя встающего старца.

Хруст прозвучал так отчетливо, будто сломалась сухая жердь.

Череп Распутина проломило до самого основания. Тело мужика мгновенно обмякло, лишившись костей, руки подвернулись, и он с глухим хлопком припечатался лицом в залитый кровью ковер. Ноги в тяжелых сапогах судорожно дернулись два раза, вытягиваясь, и замерли. Из ушей и носа на паркет толчками полилась густая, темная, пахнущая железом и спиртом жижа.

Все кончилось?

К ужасу всех присутствующих — кроме, разве что, Петра, который всякое перевидал на своем веку — человек с почти размозженной головой, жутко захрипев, задергался и…снова начал подниматься. Аликс не выдержала, закричала в голос. Николай бессильно рухнул в кресло. А Петр…

Первый император только плюнул.

— Тьфу, порода бесовская, — он отбросил обломок стула. — Воронов! Стреляй в него. Прямо в сердце.

Поручик, тоже сбледнувший с лица, все же нашел силы немедленно повиноваться. Левой рукой выдернул наган из кобуры. Пять выстрелов, показавшихся в ограниченном пространстве комнаты оглушительными. Пять пуль одна за другой пробили сердце жуткого полупокойника — и утихомирили его навсегда.

— Исполнено, государь, — сказал семеновец, скрывая дрожь в голосе. — Думал, серебряные пули потребуются.

— Обошлись и свинцовыми, — бросил Петр.

В гостиной воцарилась мертвая, невыносимая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, свистящим хрипом потерявшей рассудок императрицы да тяжелым, мерным дыханием воскресшего царя.

Петр медленно выпрямился. Осторожно, кончиками пальцев пощупал свой правый бок под сюртуком — свежий рубец заныл от колоссального напряжения, но повязка осталась сухой, швы выдержали. Он вытащил из кармана мятый платок, методично, не торопясь, отер с широких ладоней налипшие брызги чужой крови и повернулся к Николаю.

Бледный впрозелень самодержец поднялся из кресла ни жив ни мертв, прижался спиной к письменному столу. Взгляд Николая метался между обезображенным трупом своего «Друга» и страшными, холодными очами предка. Царь тяжело сглотнул, губы его шевельнулись, но выговорить он не смог ни звука.

Петр подошел вплотную. От исполина разило порохом, дегтем и горячим, яростным потом победителя. Он наклонился к потомку так близко, что Николай почувствовал движение воздуха у своего лица:

— Труп убрать, — негромко, раздельно, роняя слова точно чугунные ядра, приказал Петр. — В рогожу завернуть, привязать колосник пудовый да в Финский залив под лед спустить. Без попов. Без отпевания. Чтоб и духу этой адской падали на русской земле не осталось… Ишь, придумали — министров по его протекции назначать! Доназначались… — он добавил несколько словечек из армейского лексикона позапрошлого века.

На звук выстрелов должна была сбежаться охрана — и она сбежалась. Аж целых четверо семеновцев. Но при виде картины, представшей перед ними, солдаты застыли. Оба царя — живы, царица, вроде, тоже. А вот Григорий Ефимович — нет. У всех четверых на лицах отразилась одна-единственная мысль: «Ух, что теперь будет-то!»

Взгляд Петра скользнул вниз, на распростертую у его сапог Александру Федоровну, которая продолжала мелко трястись, уткнувшись лицом в подол платья.

— Бабу в чувство привести, — брезгливо бросил царь. — Отварами отпоить, да под замок в Царском Селе посадить. Ежели еще раз нос свой в дела державные сунет али кликушу какую во дворец притащит — самолично косы остригу и в Суздальский монастырь под караул отправлю. На прялку. Всю дурь из башки вынесет.

Николай Александрович медленно, словно во сне, наклонил голову. В глазах его не было больше ни ужаса, ни царственного величия. Была лишь бесконечная, рабская покорность человека, у которого только что вырвали душу, но оставили жизнь.

— С-слушаю… Ваше Величество, — с трудом разлепив запекшиеся губы, прошептал Николай.

Петр хмыкнул, повернулся на каблуках и подобрал с ковра свою дубовую трость.

У самых дверей он остановился рядом с застывшим Вороновым, оглядел разгромленную гостиную — кровь на стенах, разбитую мебель, трясущуюся царицу, ошалевшую охрану — и бросил семеновцу с горькой, злой усмешкой:

— Ну что, поручик… Поглядели на царскую фамилию? Полюбовались на святость? Теперь дело делать надобно… Николка, садись за стол и составь список всех, кого сей выблядок, — тычок в сторону трупа «Друга», — в Кабинет твой протащил. Всех!

Часть III . Борьба и единство противоположностей

Февральский Берн тонул в промозглой, липкой серости. Свинцовое альпийское марево висело над черепичными крышами улицы Дистельвег так низко, что, казалось, шпили колоколен царапали брюхо тучам. В крошечной двухкомнатной квартире на третьем этаже дома номер одиннадцать стоял въедливый, бедный дух эмигрантской жизни: чад дешевого парафина, запах просушенных на радиаторе шерстяных носков, остывшего цикория и типографской краски.

Владимир Ильич Ульянов мерил комнату быстрыми, короткими, пружинящими шагами. Он заложил большие пальцы за жилетные проймы потертого люстринового костюма-тройки, и его покатый лысый лоб, блестящий в полутьме от испарины, то и дело рассекал полосу желтого света от керосиновой лампы.

У окна, примостившись на узком колченогом диване, сидела Надежда Константиновна Крупская. Ее припухшие, воспаленные от базедовой болезни глаза близоруко вглядывались в исписанные мелким почерком листки папиросной бумаги — расшифрованное донесение петроградского Бюро ЦК. Рядом, на продавленном венском стуле, нервно комкал в руках шерстяное кашне Григорий Зиновьев. Его круглое, одутловатое лицо было бледнее больничной простыни, а капризные губы кривились в нервном тике. В углу, за кухонным столом, заваленным немецкими и швейцарскими социал-демократическими газетами, замерла Инесса Арманд. Тонкие пальцы женщины застыли над неочищенным яблоком; серебряный ножик замер, едва надрезав кожуру.

— Чушь! Бред сыпнотифозного обывателя! Мистический онанизм петроградской буржуазии, доведенной до белой горячки военным психозом! — голос Ленина резанул тишину комнаты сухим, картавым, пулеметным треском. Он резко развернулся на каблуках стоптанных ботинок. — Григорий, вы марксист или провинциальная институтка, начитавшаяся бульварных листков Вербицкой? Какое, к черту, «воскресение»? Какая «прорубь»? Какой Петр Первый? Вы понимаете, что вы мне тут привезли из Стокгольма?

— Владимир Ильич! — взмолился Зиновьев, фальцетом срываясь на визг и судорожно оправляя кашне. — Да не из газет это! Это Шляпников шлет! Александр лично шифровал через Гельсингфорс! Петроградское бюро подтверждает поголовно! Путиловцы… литейщики Выборгской стороны… боевая дружина Сестрорецкого завода! Они его видели, Ильич! Он ехал по Невскому на царском автомобиле! Он орал на городовых, как на конюхов! За ним бежали толпы в десятки тысяч человек! Солдаты лазаретов падали в навоз и целовали колеса!

— «Целовали колеса»… — с ядовитым сарказмом процедил Ленин, прищурив монгольские, цепкие глаза. — Темнота! Дремучая, нечесаная, вековая мужицкая азиатчина! Нарядили какого-нибудь гренадера-переростка в ботфорты, выпустили на потеху охлосу, чтобы сбить революционную стачечную волну! Классическая бонапартистская инсценировка! Охранка в агонии! Трепов с Джунковским решили сыграть в средневековый балаган, чтобы отвлечь пролетариат от снарядного кризиса и хлебных хвостов! Банальный маскарад, шитый белыми нитками!