Смерть: История призрака (ЛП), стр. 3
Она никогда не испытывала ни удовольствия, ни желания от физической близости с Матином. Ни разу не чувствовала себя любимой — лишь использованной для удовлетворения его потребностей. Это было его супружеское «право», которого он требовал, а она должна была подчиняться.
Если она и двигалась, то лишь для того, чтобы вонзить какую-нибудь твёрдую часть собственного тела — локоть или колено — в мягкое тело Матина.
Матин был разочарован тем, что их близость не привела к появлению детей. Время от времени он возвращался к этой теме.
— Твой отец подсунул мне бесплодную корову, — говорил он. — Он обманом заставил меня жениться на тебе.
Насрин на горьком опыте научилась молчать во время подобных тирад.
Матин верил в дисциплину.
Только дисциплина эта касалась не времени, еды или самообладания — она касалась его жены.
Всё начиналось с пощёчин и оскорблений, продолжалось тем, что он таскал её за волосы и бил туфлей, а заканчивалось ударами кулаков и ногами.
Каждый день Насрин благодарила Бога за то, что у них не было детей.
В какую жизнь она привела бы их?
После переезда в Сэнд-Лейк Матин занимался делами в конторе мотеля — бумагами и деньгами, — а Насрин была его уборщицей.
Она переходила из номера в номер, пылесосила, застилала кровати, оттирала ванные комнаты и опустошала мусорные корзины. Иногда ей попадалась жвачка, намертво прилипшая к столу, и приходилось буквально отдирать её.
Не раз она находила использованные презервативы, грязные журналы, а однажды — красные кружевные трусики.
Поначалу Матин разрешал ей после обеда сидеть в конторе, пока он спал.
Пока однажды один из постояльцев не спросил о ней позже.
— Ты флиртуешь с этими деревенщинами! — заорал он, брызжа слюной. — Я покажу тебе, что бывает, когда ты перестаёшь меня уважать!
В ту ночь он избил её и навсегда запретил входить в контору.
На её коже расцвели и расползлись багровые и синие синяки, словно шаплы — прекрасные звёздчатые лилии, покрывающие поверхность озера.
А несколько недель назад Матин появился вместе с Марией.
— Она будет помогать тебе с уборкой.
Насрин уставилась на него.
Матин не привык тратить деньги без жалоб и недовольства.
Когда она спросила, зачем он это сделал, он ответил грубо:
— Не переживай из-за денег. Клиенты жалуются, что в номерах недостаточно чисто. Так что теперь уборкой будете заниматься вы обе — Мария и ты.
Мысли Насрин снова возвращаются к Марии.
У обеих длинные волосы, обе работают у Матина горничными.
Что ж, теперь с этим покончено.
По крайней мере, в смерти есть одно преимущество.
Насрин наблюдает, как Матин проскальзывает через дверь, отделяющую контору от жилой части дома.
Он садится за кухонный стол.
Мария ставит перед ними обоими бутерброды.
— А что, риса нет? Я люблю рис.
Мария беспечно пожимает плечами.
— Слишком жарко, — говорит она. — Не хотелось готовить.
В ответ она получает тяжёлый взгляд.
Мария отворачивается.
— Ай, папи! Не дуйся. Вечером приготовлю рис.
Матин принимается за бутерброд, откусывая большими кусками и шумно пережёвывая. Он молчит и не сводит глаз с еды, словно та сбежит, стоит ему отвернуться.
Насрин встаёт и снова подходит к окну. Она рада, что теперь ей не приходится сидеть рядом с ним, быть готовой наполнить его стакан, принести соль или ещё что-нибудь, что ему вдруг понадобится.
— Так когда же твоя жена вернётся? — спрашивает Мария.
— Не вернётся, — отвечает он. — Я же сказал тебе, что она меня бросила.
Мария смеётся — коротко, с циничным фырканьем.
— Они всегда возвращаются, — говорит она. — Такие тихони, как она, не знают, куда им идти и что делать.
Насрин оглядывается на Марию.
Гнев вспыхивает в ней и тут же угасает.
В её словах было немало правды.
Забудь о возвращении — Насрин вообще не могла уйти.
Теперь она жалеет, что так и не научилась водить машину, но Матин отказывался её учить. В деревне она везде ходила пешком или ездила на рикше. А тот год, что она провела в Нью-Йорке, с удовольствием каталась на метро — её толкали со всех сторон, вагон раскачивался, а она была просто одной из множества людей.
Теперь Насрин жалеет, что не заигрывала с кем-нибудь из постояльцев и не сбежала.
Мария ошибается.
Если бы Насрин ушла, она никогда бы не вернулась.
Если бы только она ушла...
Мысли Насрин возвращаются к её приезду в Нью-Йорк — молодой новобрачной, впервые оказавшейся в Америке.
Большой бизнес Матина оказался всего лишь клининговой службой.
Он и ещё трое мужчин убирали офисные здания после окончания рабочего дня. Матин вложил первоначальный капитал и, будучи самым уверенным и пробивным из них, добывал заказы и заключал контракты.
В ответ остальные называли его Боссом.
Помимо работы, мужчины делили между собой крошечную двухкомнатную квартиру в Джексон-Хайтс.
Когда Насрин приехала, трое холостяков перебрались в одну комнату.
Парни — так она их про себя называла — не возражали.
Насрин стала для них кем-то вроде заботливой матери: готовила их любимые блюда, зашивала порванные рубашки и стирала бельё.
В выходные они все вместе выбирались погулять.
Парни обожали быть для Насрин экскурсоводами.
Она знала, что Матину не нравилось внимание, которое ей уделяли, но всё равно удивилась, когда год спустя он продал бизнес одному из партнёров и переехал в Сэнд-Лейк.
Матин проглатывает последний кусок и откидывается на спинку стула.
Мария улыбается ему.
— Значит, вы снова холостяк, мистер Владелец Мотеля.
Матин смеётся — громко, раскатисто, как осёл.
Этот смех напоминает Насрин слово «агада» — «осёл».
— Похоже на то. Но не строй никаких планов. Я пока не спешу жениться снова.
Мария надувает губы, хлопает ресницами и наклоняется вперёд, нарочно открывая больше декольте.
— Не волнуйся, Мария о тебе позаботится.
Он грубо притягивает её к себе и впивается губами в её губы.
Насрин отворачивается.
Матин всегда привык хватать и брать. Не спрашивать, не считаться с желаниями другого.
Мария заканчивает поцелуй, сидя у него на коленях.
— Она забрала с собой все свои вещи? — спрашивает Мария.
— Зачем?
— Ну, если она оставила какую-нибудь одежду, я могла бы посмотреть, — говорит она. — Вдруг найду что-нибудь, что мне пригодится.
Он качает головой.
— Нет. Большая часть её вещей — деши. Сари, шальвар-камизы. То, что ты не носишь.
— А украшения? — спрашивает она. — Их я бы носила.
— Нет, нет, не спрашивай про украшения! — кричит Насрин.
Её охватывает внезапный, леденящий страх.
Она дрожит, переводя взгляд с Марии на Матина и обратно.
Он смотрит на Марию совершенно безучастно — так палетикти́ки, ящерица, смотрит на муху за несколько минут до того, как одним стремительным броском проглотить её.
Насрин не особенно любит Марию, но дело уже не в ней.
Это вопрос другой жизни, другого человека.
Она знает нрав Матина и не хочет, чтобы пострадал ещё кто-нибудь.
Когда Мария только появилась, Насрин пыталась завести разговор на своём ломаном английском, но в ответ получала лишь короткие односложные реплики.
А затем, всего вчера, она застала Марию и Матина за близостью в одном из номеров мотеля.
Мария и Насрин, придерживаясь своего обычного рабочего распорядка, начинали уборку с противоположных концов ряда номеров и постепенно двигались навстречу друг другу.
Когда у Насрин закончился «Лизол», она отправилась искать Марию и её тележку с моющими средствами.
Вместо этого она обнаружила их двоих.
Ошеломлённая, Насрин поспешно скрылась.
Но ещё больше её удивило другое: она не чувствовала ни ревности, ни предательства.
Гнев и печаль, которые она испытывала, почти не имели отношения к Матину и Марии.
Они целиком были связаны с ней самой.