Та, кого я потерял (СИ), стр. 11

Я поставил чашку, так и не допив кофе, поцеловал мать в щёку и спешно вышел из квартиры. Вызвал такси прямо из лифта и потом всю дорогу сидел, вцепившись пальцами в собственные колени, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Я не знал, что скажу, когда приеду. Не знал, захотят ли меня хотя бы выслушать. Знал только одно - я больше не могу жить без них ни единого чертового дня.

Я хочу назад.

Глава 11

Настоящее время

Я молча смотрела на бывшего некоторое время, пытаясь понять, что именно чувствую после всего, что только что услышала.

Паша говорил долго. Некоторые вещи проговаривал быстро, словно стараясь поскорее выплеснуть их наружу, а какие-то фразы давались ему тяжело и мучительно. Он рассказал мне обо всём – об аварии, о больнице, о том, что произошло потом, о переписке Алины со Светкой, о той лжи, которую она прятала от него эти два года. Рассказал, как понял, что ошибся, как впервые по-настоящему испугался, что может умереть и уйти из этой жизни, так и не успев попросить у нас прощения.

Он выворачивал передо мной наизнанку душу, не пытаясь оправдаться или казаться лучше, чем он был. Наверно, стремясь лишь к одному – быть хоть немного понятым.

Мне казалось – если я подойду чуть ближе, то услышу, как бешено молотится в груди его сердце.

Сердце, которое страшилось быть отвергнутым.

Наверное, в первые дни после его ухода я мечтала именно об этом - услышать от него подобные слова.

Мечтала узнать, что он пожалел. Что понял, как без нас ему плохо. Что та женщина, ради которой он разрушил нашу семью, оказалась вовсе не той великой любовью, которой он её считал, за которой так отчаянно погнался.

Мечтала, чтобы он умолял принять его назад.

Два года назад я, возможно, даже смогла бы его простить. Просто потому, что мне хотелось бы заглушить боль и пустоту после его ухода, вернуть свой мир на привычную орбиту…

Хорошо, что ничего из этого он мне тогда не сказал.

Потому что сейчас я смотрела на человека напротив совсем иначе. Сейчас я чувствовала лишь усталость.

Не ту усталость, которая появляется после тяжёлого дня или бессонной ночи, а какую-то глубокую, въевшуюся в душу, словно та рана, которую он мне однажды нанес, снова заныла.

Только теперь я знала, что умею с этим жить. Что мне не нужен пластырь, чтобы выжить.

Не нужен сам Паша.

Я чуть заметно усмехнулась.

- И что теперь? – спросила я холодно. – Может, мне тебя ещё и пожалеть?

Паша мотнул головой.

- Я пришёл не за этим.

- Тогда за чем?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела столько надежды, что мне стало почти не по себе.

Надежды на что?

На то, что я сейчас расплачусь от счастья и кинусь ему на шею?

На то, что достаточно рассказать мне о своих страданиях, чтобы я забыла собственные?

Или он действительно не понимал, насколько поздно пришёл?

- Хочу всё исправить, - произнёс он тихо. – Я готов на всё, правда.

Я невольно отвела взгляд.

Всё исправить.

Эти слова прозвучали так просто, словно разрушенную жизнь действительно можно было собрать обратно, как разбившуюся чашку – найти осколки, склеить их, подождать, пока высохнет клей, и снова поставить на полку.

Но некоторые вещи не склеиваются.

Некоторые слова, однажды сказанные, уже невозможно забрать обратно.

Некоторые взгляды невозможно забыть.

Я до сих пор помнила, как он смотрел на меня в тот вечер, когда сказал, что уходит к Алине. Помнила, как держала в руках полотенце, лишь бы он не заметил, как сильно они дрожат. Помнила его слова о том, что он никогда меня не любил, о том, что я всего лишь должна была заполнить пустоту, оставшуюся в нём из-за другой женщины.

Помнила Сашу.

Его окровавленные костяшки.

Его глаза.

Его слова о том, что он хотел убедиться, что у него больше нет отца.

Помнила Колю, который стоял в дверях спальни и с такой взрослой, совершенно не подходящей ему горечью сказал человеку, которого ещё вчера считал своим героем:

«Раз мы тебе не нужны, то и ты нам не нужен».

И после всего этого Паша сейчас говорил мне, что хочет всё исправить.

Я снова посмотрела на него.

- Когда ты выходил за порог два года назад, я сказала тебе, что обратно ты не вернёшься.

Он едва заметно вздрогнул, но ничего не ответил.

- Я сказала, что не прощу тебе слёз и разочарования своих детей, - продолжила я уже тише. – Помнишь?

- Помню.

Он ответил сразу, и я увидела, как напряглась его челюсть.

Конечно, помнит.

Наверное, он действительно помнит каждое слово, которое тогда произнёс и услышал. Только от этого мне не становилось легче.

Я пожала плечами.

- Для меня ничего не изменилось с тех пор, Паш.

Он опустил глаза.

И мне вдруг стало странно видеть его таким.

Когда-то я знала этого человека совершенно другим. Он никогда не любил показывать слабость, редко говорил о своих чувствах, почти всегда предпочитал молча решать проблемы, а не обсуждать их. Даже когда ему было тяжело, он просто становился ещё более собранным, ещё более закрытым, и мне приходилось угадывать, что происходит у него внутри.

А теперь он стоял передо мной и практически открывал себя полностью – до самого дна души.

Только я уже не была той женщиной, которая когда-то мечтала эту душу увидеть.

- Всё, что с тобой произошло – это твоё наказание и твои проблемы, - сказала я спокойно.

Паша поднял на меня глаза.

В них мелькнула боль.

Я увидела её.

Но не ощутила внутри себя ничего, что заставило бы меня переменить свое мнение.

Потому что разве это было неправдой?

Он сам сделал свой выбор.

Никто не заставлял его уходить. Никто не толкал его к двери. Никто не запрещал ему видеться с детьми все это время, никто не мешал наладить с ними отношения.

Он был взрослым человеком.

Он знал, что делает.

И теперь должен был жить с последствиями.

Я отвернулась от него и сделала шаг в сторону дома.

Мне хотелось просто закончить этот разговор. Вернуться к мальчишкам, заняться готовкой, разложить вещи, выйти вечером на крыльцо с чашкой чая и попытаться сделать вид, что этот день был обычным – таким же, как все предыдущие.

Но за моей спиной вдруг снова прозвучал его голос.

- Я просто хотел сделать хоть что-то…

Эти слова заставили меня остановиться. Не потому, что имели значение, а потому, как сильно дрогнул его голос, и в этом дрожании было столько отчаяния, что я невольно задержала дыхание.

- Я хотел сделать хоть что-то, - повторил он. - Потому что я не знаю, зачем мне дальше жить, если вы не простите, Веснушка, - добавил он.

Я прикрыла глаза.

Всего на несколько секунд.

Он снова назвал меня так.

Когда-то от одного этого слова внутри всё переворачивалось. «Веснушка» было чем-то нашим, почти интимным, чем-то, что принадлежало только ему и мне. Он мог произнести его совершенно буднично, а я всё равно улыбалась, потому что слышала в нём ту нежность, которой не слышала ни в одном другом обращении.

Теперь же это слово причиняло боль.

Не потому, что я всё ещё хотела быть его Веснушкой.

А потому, что я слишком хорошо помнила женщину, которая когда-то была ею.

Ту Владу. Наивную. Любящую.

Уверенную, что если люди прожили вместе семнадцать лет, вырастили двоих детей и пережили столько всего, то никакая другая женщина не сможет однажды просто войти в их жизнь и уничтожить всё это одним своим существованием.

Как же сильно я ошибалась.

Я обернулась через плечо.

- А я хочу спокойно отдохнуть в свои законные выходные, - произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. – И без присутствия посторонних, Миронов.

Он ничего не ответил.

Я уже почти дошла до крыльца, когда дверь дома распахнулась и на улицу выскочили Саша и Коля.

- Мам, мы на речку, немного порыбачим! – сообщил младший, поправляя ремень сумки со снастями.