Корделия. Смерть не в счет (СИ), стр. 17
Милорд тоже не горел желанием давать последние напутствия старшей дочери. Я никак не могла определиться, это жесткость или уже жестокость. В любом случае граф остался непреклонен, как скала. Судя по обмолвке миссис Хемлок, наш хозяин не желал даже на каникулах видеть разочаровавшего его ребенка в Рассел-Холле.
Мистер Эрскин в итоге набрался смелости и попытался умилостивить старшего брата. С видом униженной покорности он отправился в сторону кабинета графа Рассела. Никто не посмел проследить за молодым человеком, и оставалось лишь гадать, что произошло между двумя джентльменами. Одно было совершенно ясно: мистер Эрскин не провел у брата даже нескольких минут. Возможно, молодого человека вообще не удостоили разговора.
Спустя полчаса после обеда Филипп Эрскин покинул Рассел-Холл в своей коляске.
Горничные шептались, что джентльмен собирался с особенной тщательностью, забрав с собой каждую мелочь. Похоже, он не рассчитывал на скорое возвращение.
Прислуга негодовала и честила пропавшую мисс Страуд на чем свет стоит. Прежняя гувернантка так и не стала всеобщей любимицей. А вот брат хозяина дома вопреки порочной натуре стяжал привязанность многих. Удивительное дело. Так что девушку посчитали злым гением, погубившим бедного Филиппа Эрскина.
Я оставалась по большей части безмолвным наблюдателем семейной драмы. Мнение гувернанток мало кого интересует. В мои обязанности входило лишь успокаивать рыдающих подопечных, которым расставание со старшей сестрой и дядей далось особенно тяжело.
Юная Милдред закатила невероятнейшую истерику. Подобные представления ей особенно удавались, и, если бы поведение сестры не пугало маленького Родерика, я бы даже позволила девочке насладиться слезами. Истерики имеют свойство проходить довольно быстро, если лишаешься благодарной публики.
Беатрис в отличие от Милдред встретила отъезд старшей сестры молчанием. И трактовать его не получалось. В девочке не было ни скорби, ни печали — просто пустой лист.
Что же касательно меня самой, то я не могла не испытывать радости, избавившись от такой тяжкой ноши, как Эдит Эрскин. Эта девочка была словно взбесившаяся лошадь, которая несется к пропасти. Она могла погубить себя и любого, кто отважился бы остаться рядом.
Но все треволнения семейства графа Рассела исчезли из моих мыслей, когда ночью в дверь снова принялись стучать.
Я замерла на постели, не смея пошевелиться или же лишний раз вздохнуть.
Рассел-Холл замер в неспокойном сне, дышал скрипом половиц и оконных рам, старинные часы отмеривали его пульс. И поверх этого громом раздавался стук — сильный, злой.
Пучок трав пару раз качнулся над дверью, а после упал на пол, как подстреленная птица.
Я не слышала шагов незваного гостя. Он так и не подал голос. Только стук тревожил меня.
Значит, дело было вовсе не в дневнике.
И вспомнилось, что из комнаты мисс Страуд я вынесла еще и письма. Два чуть замявшихся конверта. Быть может, все из-за них?
На цыпочках я соскользнула с постели, подошла к столу и взяла с него найденные конверты, которые лежали вперемешку с моими бумагами.
Стук не переменился — не замедлился и не ускорился, не стал ни тише, ни громче.
Неизвестное существо просто оставалось на прежнем месте и продолжало упорствовать. Оно желало до меня добраться.
Один конверт был открыт. Второй — остался запечатан, и адресатом значился Филипп Эрскин. Мисс Страуд хотела что-то сообщить любовнику, но почему-то не успела. Или попросту передумала.
На первом конверте имя было размыто, но послание внутри почти не пострадало. Отправитель в самых страстных выражениях заверял мисс Страуд в любви и умолял позаботиться об их будущем. Каждую фразу построили изящно и осторожно, в этих строках не удалось бы найти призывов совершить нечто недостойное.
И все-таки, думалось, письмо подталкивало пропавшую гувернантку к преступлению.
А вот неотправленное послание мисс Страуд… В нем говорилось четко и ясно, что она смелым поступком добыла счастье для себя и возлюбленного.
Каким образом молодой девице удалось осуществить задуманное? Об этом она не упоминала. Но я почти не сомневалась в том, что ей удалось каким-то образом пробраться в покои графини и похитить часть вещей покойной.
Мисс Картер уверяла, что все вещи хозяйки дома собраны в ее старых покоях. А «все» — означает в первую очередь немалое количество драгоценностей. Граф славился невероятным богатством; я видела, в каких нарядах и украшениях щеголяют мои юные подопечные, даже шестилетняя Милдред красовалась в жемчужных сережках. Вряд ли милорд скупился на жену.
Один визит в покои графини — и можно завладеть целым состоянием.
Мисс Страуд собиралась пробраться в запертые комнаты.
Стук продолжался, дробный, настойчивый, безжалостный.
Гость не уставал и не желал отступаться от жертвы.
И мой несчастный опыт говорил, что, пока жители дома не пробудятся, покоя мне не видать.
Утром, после того, как урвала пару часов беспокойного сна, я заставила себя подняться с постели, одеться и отправиться в столовую.
Пятно на двери разрослось, обернувшись отвратительной черной кляксой. Точно как чернила на шелковых обоях в кабинете графа Рассела.
Именно поэтому, взяв письма, я отправилась на поиски милорда. Перед глазами все плыло от измождения.
Крайне невежливо было тревожить графа в неурочное время, да еще и являться незваной. Но силы мои подходили к концу, и я жаждала избавления, из какого бы источника оно ни происходило.
После моего нервного стука граф не слишком охотно дал разрешение войти в кабинет.
И стоило лишь переступить порог, как джентльмен подскочил, глядя на меня с тревогой и непониманием.
— Вы белей покойницы, мисс Ферн. Вам нужен врач, — произнес он без тени сомнения.
Я на неверных ногах подошла к креслу и оперлась на его спинку.
— Боюсь, милорд, врач не поможет. Все дело только в невыносимой усталости. Сегодня ночью снова стучали… Оно… Я думала, что, если отдам дневник, меня оставят в покое. Но нет. Быть может, дело в письмах? Я совершенно запамятовала, поэтому не сказала, но помимо дневника были еще и два письма.
Свои находки я швырнула на стол перед графом. Они, казалось, жгли руки.
— Присаживайтесь, — холодно обронил мужчина.
Его темные брови сошлись на переносице, придавая лицу необычайную угрюмость. Не приходилось рассчитывать на его милость.
В кресло я рухнула, почувствовав сильнейшее облегчение. Ноги после стольких ночей без сна могли подвести в любой момент.
Хозяин дома молча прочел оба письма. И после этого его лицо будто окаменело. Но под этой маской словно проглядывало… удивление?
— Вы читали оба письма, — констатировал граф едва не с презрением. — Что я говорил вам о любопытстве?
Но ведь я не кошка, человек. Любопытство может и пощадить меня.
— Ни одна живая душа не узнает, милорд, — тихо пообещала я и потупилась. А после, не сдержавшись, добавила: — Если вы сами не пожелаете иного.
В этот момент мужчина как будто издал смешок. Но могло и померещиться. И с чего бы, в самом деле, графу потешаться сейчас?
— Есть вещи, которые необходимо предавать огласке, мисс Ферн, — спокойно и размеренно принялся за объяснения хозяин. — Ради общественного спокойствия и урока слабым духом. Но есть то, что следует скрывать любой ценой. И то, что вы узнали из этих писем, — второй случай.
Я собралась с духом и задала, вероятно, самый опасный в такой ситуации вопрос:
— Никто не должен узнать, что мисс Страуд… пропала после того, как украла драгоценности миледи?
Смелости произнести эти возмутительные слова хватило, но посмотреть в глаза собеседнику после я не решилась. В конце концов, мое нахальство было поистине непростительным.
Но вещи пропавшей гувернантки, по словам миссис Хемлок и мисс Картер, не единожды проверяли. Среди них не нашли ничего подозрительного, и уж точно там не сыскалось драгоценностей графини. Или в письме говорилось все-таки о чем-то ином?