Пулеметчик Федя 2 (СИ), стр. 4

Вечером Гринюк взял рахимову лопатку, будто свою, посмотрел заточку против света, тронул ногтем и вынес вердикт:

— Понимает.

Но молчать, конечно, не перестал.

Шилов пошёл наводить мосты по-своему — с обменным фондом за пазухой, потому что дружба дружбой, а знакомиться надо через товарооборот. В рахимовом сидоре он унюхал курагу — настоящую, южную — и открыл торги: выложил зажигалку из гильзы, две трофейные пуговицы с орлами «на сувениры», моток дратвы и полное собрание устных обещаний. Рахим слушал молча. Иногда кивал. Один раз убрал курагу глубже в сидор, и цена от этого движения выросла сама, без единого слова.

Через десять минут Шилов ушёл счастливый, с горстью кураги, оставив всё выложенное плюс шило сверху. Ещё через десять минут его догнала арифметика.

— Стойте, — потрясённо доложил он расчёту. — Это что получается? Он же молчал! Я всё сам! Я час говорил — и сам себе цену поднимал!

— Ты торговался с Наманганом, Вась, — Клюев даже не обернулся. — Там базар старше нашей армии. Скажи спасибо, что сидор при тебе.

Шилов подумал, дожевал курагу и с этого дня зауважал Рахима окончательно — как мастер уважает мастера, работающего в той же области другим инструментом.

Так, между черпаком, бруском и курагой, за неделю выяснилось то, чего не сказала бы никакая анкета: новенький — свой. А русский тем временем входил в него служебными словами, по одному и строго по надобности: «тащи», «ложись», «вода», «не положено» — последнее он забрал у Пилипчука на ревизии, с интонацией первоисточника. Шилов, вернув себе душевное равновесие, взялся было ставить ему «должно быть» — со значением, с примерами, — но Клюев пресёк:

— Ты ему сначала «булькает» поставь. «Должно быть» — это высшее образование. Туда без подготовки нельзя.

Через два дня днёвка закончилась, и батальон пошёл брать деревню за лощиной.

Брал он её хорошо. Настолько хорошо, что у меня заныло между лопаток: немец отдал гребень почти даром, огрызнулся для приличия и отошёл за деревню, а батальон поверил, обрадовался и начал втягиваться в лощину всей своей длиной — рота за ротой, с обозом, кишкой. Лощина была удобная, сухая, с ручьём по дну — и с рощей, которая подходила к ней справа углом, метров на триста.

Есть места, которые надо читать не по уставу, а по подлости. Рубежи на этот день Калужский разметил с вечера, как заведено, и один — каменную межу на бугре над лощиной, сектором на рощу — я в его список дописал сам. Если бы я был немцем, я бил бы отсюда, из этого угла, в этот фланг, и ровно в ту минуту, когда в лощину втянутся все и никто не сможет развернуться.

Векшину я доложил коротко: взвод работает уступом справа. Векшин за год выучил, что если я прошу странное до боя, то лучше разрешить, — и разрешил, не отрываясь от карты.

На меже мы отсидели час с лишним, пока внизу разворачивался батальон. Роща напротив стояла смирная и молчала — а обыкновенные рощи в такое утро шумят птицами. Рахим один раз тронул меня за рукав и повёл подбородком: над дальним краем поднялись и пересели грачи, все разом. Внутри кто-то двигался, и двигался не зверь. Я кивнул. Разговор у нас вышел исчерпывающий.

Немец оказался согласен со мной по всем пунктам.

Он ударил, когда голова батальона уже входила в деревню, а хвост ещё не втянулся в лощину. Миномёты легли по дну, вдоль ручья, отрезая голову от хвоста, и из рощи пошла пехота — ротой, углом вперёд, быстро и грамотно, во фланг, который с дна лощины даже не был виден.

С межи он был виден весь.

Я подпустил их до трёхсот и дал первую очередь поперёк, во весь угол. Рота развалилась надвое, головные залегли отдельно от задних, и задние сразу перестали понимать, куда им теперь и зачем. Вторую очередь я положил по головным, которые оказались между моим огнём и своими, — и на этом их атака превратилась из манёвра обратно в людей, лежащих на открытом склоне.

Дальше пошла работа по расписанию, которого у немца не было, а у нас было. Недбайло довернул с гребня и запер рощу, чтобы к лежащим не пришла помощь. Клюев от хвоста колонны взял опушку под перекрёстный — с первой очереди, без пристрелки: вчерашнюю разметку он выучил наизусть, как стихи. Миномёты, оставшись без своей пехоты, потыкались по дну, перенесли огонь на бугор, не нашли нас там, где искали, и стихли. Батальон развернул две роты, уже спокойно, уже зло, и всё, что пришло из рощи, туда же и ушло, только вдвое реже и без всякого угла.

Рахим в этом бою делал ровно то же, что делал до этого: двигал тяжёлое тихо и вовремя. Лента шла с его ладони ровно, коробки менялись до команды, воду он подал в ту секунду, когда из шланга пошёл пар. Над межой посвистывало и дважды простучало по камню — на его работе это не отразилось никак, будто и погода, и немец проходили у него по разряду вещей, которые шумят, но к делу не относятся.

В паузе я спросил по привычке, не оборачиваясь:

— Булькает?

Тишина. Я обернулся. Рахим смотрел на меня со всем вниманием человека, который понял, что слово важное, но не знает какое. Я показал на кожух. Он наклонился, качнул его ладонью, послушал — серьёзно, ухом, как слушают арбуз, — и кивнул. Вода была.

А на первом привале после боя, когда мы катились догонять батальон, он сам, без команды, присел к пулемёту, качнул кожух, послушал и доложил мне моё же слово — старательно, по слогам, с ударением, поставленным на глаз:

— Буль-кает.

Это было первое русское слово, которое я от него услышал. Расчёт принял его так, как в других местах принимают присягу.

Деревню батальон взял к полудню, и в вечерней сводке про лощину написали «умелым манёвром отражена контратака противника». Межа в сводку не попала. Я не в обиде: у межи слава своя, узкая — но в трёх пулемётных ротах её к вечеру знали лучше, чем сводку.

Векшин нашёл меня на новых позициях, с картой.

— Уступом справа, значит. — Он смотрел не на меня, а на рощу за лощиной. — А если бы он не пошёл?

— Стоял бы я уступом справа зря, товарищ капитан. Страховка дешёвая: цена ей — один расчёт на бугре. А без неё цена была бы — батальон в лощине.

Векшин помолчал, свернул карту и ушёл писать донесение, в котором, я знал, снова не будет ни межи, ни уступа, а будет система огня батальона. Мы с ним так уговорились ещё зимой: опыт — как имущество, у него должен быть один хозяин, и лучше, чтоб при должности. Хозяйство от этого только целее.

На кухне Степаныч по случаю взятой деревни давал добавку. Рахиму он положил первому. Рахим принял котелок, приложил свободную руку к груди и наклонил голову. «Спасибо» он ещё не выучил, но жест был старше любого «спасибо», и Степаныч его понял без перевода.

Так и вышло, что первые русские слова в его лексиконе оказались служебными: «булькает» он освоил раньше, чем «спасибо». Ничего обидного я в этом порядке не вижу. «Спасибо» человек говорит за себя, «булькает» — за пулемёт, а пулемёт у нас главнее.

Вечером зашёл Соломин — от Клюева, за глицерином и, как я понимаю, вообще.

Пыжов у них уже прижился: за один день успел спросить сорок вопросов, получить сорок ответов, из которых половина была правдой, и завести себе дощечку — записывать, что удивительного видел. Дощечку ему выдал Шилов, из чего я заключил, что парня приняли.

Рахим сидел у пулемёта. Чистка давно прошла, ужин прошёл тоже, а он сидел рядом со станком на корточках, как сидят у воды, смотрел на замок, на кожух, на ленту в открытой коробке — и молчал. Молчал он старательно, всем собой.

Соломин посмотрел на это дело и понизил голос:

— Он всегда так, товарищ сержант? Сидит и смотрит?

— Пока да.

— А чего смотрит?

— Работу. Ты в марте точно так же смотрел.

— Я хоть спрашивал.

— Ты молчал. Как приказано. Со свистом.

Соломин задумался, честно вспоминая себя мартовского — восторженного, с курсом пулемётного дела и глазами на пол-лица, — и по тому, как у него дрогнул угол рта, было видно: вспомнил. И узнал.