Пулеметчик Федя 2 (СИ), стр. 2

— А если рубеж, который назначили, занят? — Недбайло смотрел в землю, что означало у него напряжённую умственную работу.

— Кем?

— Немцем.

— Значит, назначили правильно, место хорошее. Сначала очередь, потом станок. Ещё?

— Булькает? — спросил Клюев у Соломина, и это был не вопрос, а порядок: воду проверили по всем трём расчётам, при мне.

— И последнее. — Я свернул карту. — Сектор в наступлении не там, где нарезали, а там, где пехота. Она из сектора вышла — значит, сектора нет, есть ноги. Кто останется без работы при живом бое — тому объясню отдельно, но лучше не надо.

Командиры разошлись по расчётам. Клюев, уходя, оглянулся на межу — запоминал в темноте, — и я отметил, что голова у него всё поняла с первого раза.

Утром был короткий артналёт, а потом первая рота пошла на Гнилово, и началась моя работа.

Первые полкилометра прошли по нотам. Недбайло держал с исходного и клал поверх, аккуратно, как учили; мы с Клюевым снялись по первой же перебежке пехоты и покатились по кювету к воронкам. Шестьдесят четыре килограмма на ремнях — это спорт не для одного: станок вели вдвоём с Гринюком, Шилов нырял следом с коробками, и в воронку станок сел с ходу, как домой. Я успел поставить его, довернуть и найти окраину в прицел раньше, чем рота дошла до ручья.

У ручья её и положили. Пулемёт ударил справа — из-под ската того самого сарая, который «не брать, приметный», и я мысленно пожал Калужскому руку: немец польстился, как миленький. С воронок сарай был виден наискось, вполоборота, вспышки из-под ската читались по слогам.

Дал длинной. Скат брызнул щепой. Дал вторую, по низу, где им положено лежать, и вспышки погасли. Рота у ручья полежала ещё секунд двадцать — не веря, — потом поднялась по собственному чутью и пошла, и я скомандовал перекат на межу.

Клюев на межу не приехал.

Хватился я его уже там, когда рота втягивалась в деревню и настала его очередь держать окраину, — а держать было некому. Сектор я закрыл своим стволом, окраина обошлась без контратаки, и через полчаса Гнилово было наше: три двора, колодец и название. А ещё через десять минут посыльный от Недбайло доложил мне, где второй расчёт.

Второй расчёт был на первом рубеже. В воронках.

Вернее, воронок там уже не было. За час с небольшим клюевский расчёт превратил её в позицию: «максим» стоял в отрытом по грудь окопе с площадкой, рядом была намечена запасная, между ними — ход, пока мелкий, но уже с колышками. Сектора нарезаны и записаны на дощечке. Всё это хозяйство смотрело на луг, по которому давно ушла вперёд наша пехота и на котором теперь паслись две ничьи коровы.

Клюев стоял над этим великолепием и сам всё понимал — по лицу было видно. Соломин на дне окопа старательно не смотрел ни на кого.

— Докладывай.

— Рубеж занял. — Он смотрел не на меня, а на коров. — Оборудовал основную и запасную. Сектора нарезаны. Расход — половина ленты.

— Половина ленты за бой.

— Так не по кому было, товарищ сержант. Они же ушли все.

— Кто ушёл?

— Ну… война.

Я сел на бруствер его образцового окопа. Разнос тут был не нужен — он бы сейчас сам себя разнёс лучше меня, дай только волю, а воли давать не следовало.

— Окоп хороший, — начал я честно. — По прошлому году — лучший на участке. Я бы тебе за него благодарность объявил. В прошлом году.

— А в этом?

— А в этом ты вчера всё понял, я видел. Головой. А руки за год выучены на другое: легла железка на грунт — руки копают. Они у тебя не дурные, Клюев, они на год отстают. — Я встал. — Запомни, чем оборона отличается от наступления, и больше к этому не вернёмся. Оборона — это где ты знаешь всё: свой сектор, свою воду, свой запасной, своего немца по расписанию. Наступление — это где не знает никто. Включая немца. Он тоже не знает, где мы окажемся через час, — и в этом наше преимущество, пока мы двигаемся. Встал копать — преимущество закопал. Снимайся, догоняем войну.

— Есть догонять. — Клюев взялся за станок и не удержался: — А окоп-то куда?

— Коровам сдай. По описи.

Назавтра батальон брал высоту за Гниловом, и руки у Клюева догнали голову.

Пехота поднялась — и взвод пошёл с ней в три переката, как учили вчера и как я хотел с самого начала: один держит, два катятся, ленты идут при пехоте, вода булькает во всех флягах. Когда рота залегла перед проволокой — а она легла, потому что с высоты ударили две точки, — оба катившихся ствола уже стояли на рубеже в четырёхстах метрах, наискось, и молчать нам было незачем. Точки мы сняли по очереди, как по расписанию: одну я, вторую Клюев, с третьей очереди, и по тому, как быстро он её взял, было понятно, что вчерашние коровы будут ему сниться ещё долго и с пользой.

Рота встала и пошла. Мы снялись и покатились следом, и на гребень я вылез через десять минут после первого стрелка — с водой, с лентами и с тем спокойным удовольствием, с каким возвращаются к своему ремеслу после года чужого.

Справа от нас работал соседний батальон, и там всё было наоборот: их пулемёты честно стреляли с исходного бугра до конца — с таким же успехом можно было слать немцу открытки, — а их пехота лежала перед своей проволокой дольше нашей ровно на столько, на сколько пулемёт с бугра не достаёт до пулемёта на высоте. К полудню на наш гребень пришёл командир первой роты — молодой старлей, охрипший за два дня до шёпота.

— Чьи пулемёты за нами шли?

— Наши, товарищ старший лейтенант. Пулемётной роты.

— Это я понял, что не немецкие. — Он посмотрел на станок, на Калужского с трубой, на карту с кружочками. — У соседей вон с места стреляют. А вы почему двигаетесь?

— Потому что вы двигаетесь. Мы при вас.

— А успеваете как?

— Рубежи назначены с вечера. — Я показал карту. — Вот по этому и шли.

Старлей смотрел на калужские печатные буквы долго, шевеля губами на слове «приметный».

— Дадите срисовать?

— Дадим лучше. Дадим наблюдателя на час, он вашим сам расскажет. Он рассказывает лучше, чем я.

Калужский, услыхав, что его отдают в аренду, палку с земли поднял с достоинством лектора.

Кухня приехала на высоту к вечеру, и Степаныч раздавал сам.

Готовил он с утра, по утреннему списку, а список за день стал короче — не у нас: взвод прошёл оба дня без единой царапины, и это была наука, а не везение, но говорить это вслух я бы не стал. У первой роты вышло иначе. Гребень ей достался по цене, которую вслух никто не называл, и каши в тот вечер хватило всем, и добавки хватило, и Степаныч накладывал её молча, не приговаривая, как обычно, что каша героическая, — и по этому молчанию всё было понятно лучше, чем по спискам.

Я съел свою с добавкой. Наука окопная, не мной заведённая: за тех, кого нет, не доедать нельзя — обидятся.

На ночь взвод встал в немецком блиндаже на обратном скате — добротном, в три наката, с полочками и с крючками для амуниции, ввинченными по линейке. Немец строился здесь надолго, это было видно по столярке, и уходил быстро, это было видно по всему остальному.

Гринюк обошёл жильё со свечой, потрогал полочки, крякнул — не то одобрительно, не то наоборот, — потом достал из кармана свой гвоздь, примерился к стене над входом и вбил его двумя ударами, поверх всей немецкой линейной красоты.

Я достал из внутреннего кармана часы.

Они шли и там, в кармане, все эти дни — я заводил их на привалах, семь оборотов, сам, потому что поста на марше нет, а порядок есть. Но часы в кармане — это часы при одном человеке, а полагались они всем.

Повесил. Циферблатом внутрь, как заведено.

— Игнатьич, а завтра дальше пойдём, — заметил Шилов, наблюдавший всю процедуру. — Чего ж гвоздь тратить.

— Гвоздей хватит, — Гринюк убрал молоток. — Идём — пусть в кармане едут. Встали — пусть висят. Часы должны висеть там, где взвод. А взвод сегодня тут.

Шилов подумал, кивнул и полез в карман за дощечкой — записывать себя в заступающие.

Заступил. Принял пост. Завёл — семь оборотов, ни одним больше.