Пулеметчик Федя 2 (СИ), стр. 19
— Вот этот, — Вожатый кивнул на станок с пулемётом.
— Это ж пулемёт.
— На путях — вагон, — отрезал Вожатый. — На позиции — пулемёт. Разница есть.
Пыжов подумал и записал это на дощечку.
Название придумал Клюев.
Он посмотрел, как станок катится по доскам, как Вожатый бежит рядом и придерживает его за хобот, как все по звонку вжимаются в карманы, и сделал вывод:
— Трамвай.
— Не трамвай, — поправил Вожатый, не останавливаясь. — Трамвай — от сети, на токе. А этот на руках. Это конка.
— Конка — это же с лошадью.
— Лошадь — вон, — Вожатый кивнул на Гринюка, который толкал станок сзади.
Гринюк ничего не ответил, но толкать не перестал.
Конка так конкой и осталась.
Дальше выяснилось, что Вожатый не просто может навести порядок. Он не может его не наводить. Через два дня у каждого кармана была зарубка, и у каждой зарубки было название. Он объявлял их, когда вёл станок:
— Остановка «Кухонная». Следующая — «Колодец».
Названия Вожатый придумывал сам, по тому, что было рядом. Мне было всё равно, как называются карманы. Но Шилову было не всё равно.
— Какой ещё колодец? — возмутился он на второй день. — Там копань.
— Копань — это слово неудобное, — невозмутимо ответил Вожатый. — Его объявлять трудно.
— А позиции как?
— Позиции — конечные. «Основная», «Левая», «Правая».
Шилов побагровел.
— У позиций имена есть, — процедил он. — С прошлой зимы. Изба. Баня. Сельсовет. Гости.
— Это где?
— Не здесь. Под Рожновом. — Шилов упрямо смотрел мимо Вожатого. — Но имена есть. Имена переходят.
Вожатый подумал. Он не спорил никогда, это я уже заметил. Спорщиком у нас в расчёте был другой рыжий, и его место так и осталось пустым. Вожатый не спорил. Вожатый объявлял.
— Основная — какая? — уточнил он.
— Изба, — буркнул Шилов.
— Левая?
— Сельсовет.
— Правая?
— Баня.
Вожатый кивнул. Ничего не сказал, пошёл к станку. А вечером я услышал, как он ведёт конку на перекат и объявляет, ровно, как на кольцевой:
— Остановка «Изба». Следующая — «Кухонная».
Шилов, который в этот момент сидел в кармане «Колодец» с котелком, чуть не подавился кашей, а потом назвал Вожатого «Рябовым» на два раза меньше за вечер, чем обычно.
Через неделю на участок пришла инженерная служба.
Пришла в виде сержанта-сапёра, который шёл по главному ходу с бумагой в руке и с видом человека, которому дали неприятное поручение. Я узнал его ещё издалека по походке. Кравец. Тот самый ефрейтор-сапёр из прошлой зимы, с его «мавзолеем» и с топором, который он мне тогда отдал, сняв возражения.
Теперь у него на петлицах было три треугольника.
— Довнар, — он узнал меня и не удивился. — Опять ты.
— Опять я. С повышением.
— Спасибо. — Он развернул бумагу. — У меня тут недостача. На складе инженерного батальона пропало двенадцать досок. Фондовых. Меня послали выяснить.
— Десять, — поправил я.
— Что?
— Две доски Гринюк носил с собой с лета. Своих. Остальные десять.
Кравец посмотрел на меня, потом на ход. Доски лежали по дну двумя ровными полосами, аккуратно подогнанные, со скошенными стыками. По ним в этот момент ехал станок. Вожатый бежал рядом, держа его за хобот, и объявлял:
— Остановка «Колодец». Следующая — «Баня». Граждане, в карманы.
Бойцы в ходе вжались в карманы. Станок прокатился мимо Кравца, в метре от его сапог, и остановился на правой запасной. Вожатый дважды ударил по гильзе, которая висела и там, и объявил:
— Прибыли. «Баня». Конечная.
Фомичёв лёг за пулемёт. Рахим уже подавал ленту.
Кравец стоял и смотрел. Потом посмотрел на свою бумагу. Потом снова на доски.
— Это что такое? — спросил он наконец.
— Конка, — ответил я.
— Что?
— Конка, пулемётная. Перекат с основной на запасную. Было четыре минуты, теперь меньше минуты.
Кравец помолчал. Потом присел, потрогал доски. Посмотрел, как подогнаны стыки. Покачал головой, как качают головой мастера, увидев чужую хорошую работу.
— Прокатиться можно? — спросил он.
— На пулемёте не катаемся, — вмешался Вожатый. — Пассажиров не берём.
Кравец посмотрел на Вожатого, потом на меня. Я пожал плечами. Здесь, на путях, была власть Вожатого, не моя.
Кравец сложил бумагу и убрал её в карман.
— Снимаю возражения. — Тон у него был ровно тот же, что прошлой зимой.
Потом посмотрел на топор с клеймом, который торчал из-за ремня у Гринюка. На свой бывший топор.
— Живой, — кивнул он на топор.
— Живой. Общий теперь.
— Правильно.
И ушёл. У поворота обернулся и крикнул:
— Если ещё доски нужны будут, приходи. Только сам, без этого твоего. Который находит.
Шилов, сидевший в кармане «Колодец», сделал вид, что это не про него.
Проверка случилась через два дня.
Немец на нашем участке жил по-хозяйски: днём стрелял редко, ночью вешал ракеты, а с утра и под вечер его миномётчики отрабатывали беспокоящий огонь. Бросали мины по траншее, по ходам, по всему, что шевелится. Не прицельно, а для порядка, чтобы мы не расслаблялись.
Нам тоже полагалось отвечать беспокоящим. По их траншее, по их ходам, по их кухне, которую Калужский вычислил по дыму. Три очереди с основной позиции, потом немец засекает, откуда стреляли, и кладёт туда мины. Раньше мы за это время успевали сняться и оттащить пулемёт, только если везло. А если не везло, то мины ложились, пока мы ещё волокли станок по ходу, прямо нам на головы.
Вечером я поставил задачу.
— Фомичёв, три очереди с Избы по их кухне. Потом перекат на Баню. Вожатый, время.
— Есть время.
Фомичёв дал три очереди. Короткие, как всегда, чик-чик-чик. Над немецкой траншеей, у кухни, поднялась пыль.
Вожатый ударил в гильзу. Один раз.
Все, кто был в главном ходе, исчезли в карманах. Сразу, без команды, как пассажиры, которые двадцать лет знают, что будет, если не посторониться. Рахим сдёрнул ленту. Гринюк налёг сзади. Вожатый взял станок за хобот, и конка пошла.
— Остановка «Кухонная». Следующая — «Колодец».
Станок катился по доскам ровно, тяжело, как настоящий вагон. Колёса стучали на стыках. Вожатый бежал рядом, согнувшись, и объявлял остановки, не сбиваясь с шага:
— «Колодец». Следующая — «Баня». Конечная.
Два удара по гильзе. Прибыли.
Фомичёв лёг за пулемёт. Рахим вставил ленту. Всё.
— Сорок секунд, — доложил Вожатый. Он считал про себя всю дорогу, как считал, наверное, двадцать лет перегоны между остановками.
Через минуту немецкие мины легли на Избу.
Легли точно, одна за другой, четыре штуки. По брустверу, по площадке, по тому месту, где только что стоял пулемёт. Там никого не было. Там не было даже гильз: Рахим собрал их в каску, пока Фомичёв стрелял.
Ещё через минуту Фомичёв с Бани дал три очереди по тому месту, откуда стреляли немецкие миномёты. Калужский засёк его по вспышкам.
Вожатый ударил в гильзу.
— Остановка «Баня». Следующая — «Колодец».
Конка пошла обратно.
Вечером в блиндаже было тесно и весело. Недбайло пришёл смотреть на конку сам, покатал станок по доскам, поцокал языком и ушёл просить у Гринюка чертёж. Чертежа не было. Была доска, гвоздь и Вожатый, который объяснял правила голосом.
— Четыре минуты было, — Клюев никак не мог успокоиться. — Четыре! А теперь сорок секунд!
— Тридцать восемь, — поправил Вожатый. — Я обратно замерил.
— Он ещё и обратно мерил, — Клюев повернулся ко мне. — Товарищ сержант, где вы его взяли?
— Сам пришёл.
— Такие сами не приходят.
— Этот пришёл, — пожал я плечами. — Посторониться попросил, и я посторонился.
Шилов сидел в углу и молчал. Весь вечер он ни разу не назвал Вожатого по фамилии. Вообще никак не назвал.
Я вышел из блиндажа, когда все улеглись. Постоял в главном ходе. Доски лежали по дну двумя светлыми полосами, уходя в темноту. У основной позиции на проволоке висела гильза. У каждого кармана была зарубка.