Пустой (ЛП), стр. 52

Хендрикс усмехнулся.

— А ты умная малышка, да? Всегда продумываешь следующий шаг, всегда готовишься к худшему.

— Может, ты и долго жил в комфорте, — сказала я. — Но там, откуда я родом, худшее случалось как раз, когда его не ждешь.

Хендрикс молчал, и я видела лишь еще более глубокую тень от его фигуры. Было невозможно понять, обдумывал ли он мои слова с раздражением или сочувствием. Я подозревала первое. Должно быть, на его губах играла эта вечная усмешка, а глубокие зеленые глаза сверкали от злобы и веселья, вызванных желобами жалкой смертной. В конце концов, он так меня презирал.

— И чего ты ждешь? — спросил он.

Между нами растянулась тишина, нарушаемая лишь грохотом ливня по крыше.

— Жду?

— С ягодами, — пояснил он.

— Я же сказала, что сначала их нужно осмотреть.

— Ну так смотри.

— В темноте?

Мгновение спустя по комнате прокатился сухой смех Хендрикса. Он застал меня врасплох, и сердце у меня сжалось от испуга.

— Что еще? — прошипела я, напрягаясь от того, что он потешался надо мной. Хотя я и не понимала, почему он надо мной смеется, в животе поднялся стыд.

— Ты что, не видишь? — поддразнил он, помахав рукой в пространстве между нами. Я тут же вздрогнула от того, что его тень оказалась слишком близко на мой взгляд.

— Я не слепая, — огрызнулась я. — Я вижу достаточно хорошо, чтобы понять где ты и где дверь. Но этого не хватит, чтобы отличить голубику от ночной черноягоды.

— Одна из них синяя, а другая — черная, — фыркнул Хендрикс.

— Я прекрасно об этом знаю. А еще я знаю, что сорвала их в спешке, под проливным дождем, в лесу, который славится тем, что устраивает ловушки отчаявшимся Чемпионам. Я не собираюсь есть их, пока не разгляжу как следует. И вообще — сам попробуй.

Я вынула пригоршню ягод из кармана и вытянула руку в свободное пространство между нами. Мои глаза потихоньку привыкали к тьме нашего пристанища. Теперь я немного видела лицо Хендрикса, пусть и только легкий блеск его глаз.

Он задумчиво хмыкнул, не спеша забирать у меня ягоды.

— Что, испугался? — поддразнила я.

Обреченно хмыкнув, он забрал у меня горсть плодов. Его пальцы скользнули по моей ладони, когда он забирал жалкое подношение. Потом он запихал ягоды себе в рот.

Я резко вдохнула от удивления и подалась на дюйм ближе. Во мне вспыхнул страх, и я почти была готова ударить его, чтобы заставить выплюнуть плоды.

— С ума сошел? — вскрикнула я, но он лишь вытянул вперед руку, чтобы остановить меня.

Я молча наблюдала за тенью его челюсти, пока он жевал. Но подлые мысли все же появились у меня в голове. Если он умрет, съев ночные черноягоды, я смогу забрать его амулеты. Я сжала липкие от сока ягод лежащие на коленях руки в кулаки. Сердце сжалось и тяжело забилось от таких раздумий. Конечно, мне стоило надеяться именно на такой исход, но я чувствовала лишь ужас от того, что вообще задумалась над этим.

Я видела его недостаточно хорошо, чтобы быть в этом уверенной, но чувствовала на себе его взгляд. Хендрикс жевал и жевал и…

— Выплюнь, — потребовала я и схватила его за подбородок, будто мне хватило бы сил заставить его открыть рот, если бы он отказался.

Схватив меня за запястье, Хендрикс потянул мою ладонь прочь от челюсти. Когда он положил ее себе на горло, щетина царапнула мне кожу. Я почувствовала, как он проглотил, проигнорировав мою просьбу.

— Волнуешься за меня, светлокрылая? — пошутил он, другой рукой убирая упавшую мне на лицо прядь волос за ухо. Жест оказался таким нежным, что я нахмурилась.

— Зачем ты это сделал? — прошипела я.

— Вот такой вот я дурак, — ответил он, судя по голосу, ни капельки не сожалея о содеянном. — Кажется, я доверяю тебе больше, чем ты — сама себе. Ты не глупая, Фэррис Крид. Ты не сорвала бы по ошибке ночную черноягоду. Не смогла бы проявить такую небрежность даже если бы попыталась.

— Я же сказала тебе, что я…

Хендрикс подался вперед так сильно, что я почти чувствовала сладость ягод у него на губах. Моя ладонь все еще лежала на его горле, а наши тела вдруг оказались чересчур близко друг к другу.

— Скажи мне, милая смертная, ты боишься темноты? — спросил он, низким, рокочущим голосом, поразившим меня куда сильнее, чем раскаты грома в небе над нашим убежищем.

Я сглотнула, чувствуя на себе взгляд Хендрикса. Впрочем, я все еще видела его недостаточно хорошо, чтобы понять, что за игру он ведет со мной.

— Темнота мне не нравится, — наконец, призналась я. Мой голос дрогнул, выдавая переполнявший мое сердце ужас. — Не потому, что бояться ее — логично. Просто она полна воспоминаний. Тех, от которых я хотела бы избавиться навсегда, пусть и знаю, что никогда этого не сделаю.

— Расскажи о них, — надавил он, и мне вдруг захотелось ему ответить.

Я очень долго ни с кем не говорила о ней в открытую. Все в деревне знали о произошедшем, и в зияющей пустоте родного дома мы вспоминали ее каждый день, но я никогда не произносила ее имя, не рассказывала о том, что случилось, не делилась своими чувствами, будто они были какой-то страшной тайной. Но это была не тайна.

Это была трагедия. Та, что привела меня во тьму леса. Та, из-за которой я оказалась здесь в компании фэйца, которому не должна была доверять. Но я все равно хотела рассказать ему обо всем, потому что она была важна. Для меня она была всем. И вот теперь прошла половина срока нашего пребывания здесь, и я как никогда приблизилась к тому, чтобы сдержать давным-давно данное ей обещание. Так почему бы мне не произнести вслух ее имя?

— Восемь лет назад лес забрал себе в жертву мою сестру, Риссу.

Хендрикс замер, крепче сжав мое запястье. Другую руку он положил мне на поясницу и надавил, будто хотел притянуть меня ближе, или хотя бы не дать сбежать.

— Она стала одной из детей леса? — переспросил он.

У меня словно открылась старая рана в груди. Воспоминания о той ночи нахлынули потоком. О том, как я проснулась, а ее не было в кровати, как в панике кричала мама, а отец погружался в безмолвное отчаяние. О том, как я выбежала из дома в одной ночной рубашке, прямо под дождь, который лил точно так же, как сейчас. О том, как мои босые ноги оставляли ямки в грязи, пока я шла по ее следам от дома до самого края проклятых деревьев. Горло у меня тогда болело от того, как я звала ее по имени. Но тогда я обнаружила не только ее следы. Рядом с отпечатками ее босых ног были еще одни, от сапогов куда лучших, чем мог позволить себе человек.

— Ее не просто похитил лес, — прошипела я, пытаясь отстраниться от чудовища, принадлежавшего к одному народу с тем, кто украл у меня сестру.

Хендрикс весь замер, когда до него дошел смысл сказанного, но его ладонь у меня на спине не дрогнула. Он не собирался позволять мне сбежать.

— Ее предложили лесу фэйцы? — хриплым от напряжения голосом спросил он.

— Да, — выдавила я. — Кто-то из них пробрался в наш дом на кровавую луну, пока мы спали, и похитил мою сестру, чтобы предложить ее деревьям в качестве Подношения. Уже не в первый раз кто-то из фэйцев решил, что в жертву нужно преподнести человека, чтобы их народ — твой народ — не переживал груз потери. В конце концов, что значит человеческая жизнь по сравнению с великолепной и вечной жизнью фэйца?

— Я боролся против этого правила, — ответил он. Голос у него дрожал, но пальцы крепко сжимали мою поясницу. — Когда меня еще принимали при дворе, а проклятый лес был далекой, но суровой угрозой для нашего государства, стало известно, что деревья развлекаются тем, что заманивают детей себе в жертву. Я выступал против тех, кто утверждал, будто приносить ее всегда должны были люди.

Покачав головой, я попыталась вырваться, и он позволил мне отползти назад, но последовал следом, передвигаясь на четвереньках. Наконец, я врезалась спиной в мешки с зерном и отступать стало некуда.

— Послушай меня, Фэррис. Я боролся против этого изо всех своих сил. Я пытался.

— С чего бы? — прохрипела я. — Зачем тебе бороться за людей? Каждый год лес требует, чтобы люди или фэйцы принесли в жертву ребенка. Если этого не происходит, он выманивает какого-нибудь малыша ночью из кровати и все равно забирает. Я искала записи. Изучила каждую книгу по этому вопросу. Я была в храме на южном побережье, видела имя Риссы, высеченное на огромном каменном вязе. И там было еще столько имен, что свободной осталась лишь одна ветка. Рядом с каждым из них был указан год, в который их забирали. И я, блядь, пересчитала их все. И за шестьсот пятьдесят лет с момента начала проклятия было пропущено всего несколько лет. Я нашла всего три года в первом десятилетии без записей. Забрали трех фэйских детей. Тогда как сотни человеческих семей вынудили нести эту ношу. И дело не в том, что лес требовал на кровавую луну именно человеческих жертв. Нет, это фэйцы приходили и выбирали, кто заплатит долг в этом году и давали деревьям требуемые Подношения.