"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 918

— Это не мастерская. Это производство. Один участок готовит заготовку, следующий делает свою операцию, дальше проверка. Если всё настроено, получаешь много одинаковых деталей.

Грым нахмурился.

— И где тут мастер?

— В настройке процесса. В допусках. В контроле.

Кор-Дум, шедший впереди, обернулся.

— А если материал другой?

— Меняешь режим.

— Если кристалл с внутренней трещиной?

— Отбраковываешь.

— Если ученик положил заготовку не той стороной?

— Делаешь так, чтобы она не вставлялась не той стороной.

Кор-Дум усмехнулся.

— Значит, всё равно мастер. Просто его ошибка потом повторяется сотню раз.

Лекс хотел возразить, но остановился. Формулировка была неприятно точной.

Зураб постучал угольком по пластине.

— Машина повторяет то, что ей сказали. Поэтому тот, кто говорит, должен понимать, что стоит повторять.

— Вот, — сказал Кор-Дум. — Человек с полей понял быстрее инженера.

— Я понял то же самое.

— Но позже.

Грым рассмеялся.

Лекс промолчал. Разговор оказался полезнее ещё и потому, что отрезвил его собственное отношение к линии. До этого одинаковые станции выглядели обещанием: если запустить, они смогут делать вещи быстрее, больше, лучше. Теперь в этом обещании появился второй смысл. Ошибка, сделанная вручную, портила одну деталь. Ошибка в настроенной линии могла испортить всё, что она успеет выпустить.

Поэтому возле первой панели Лекс сам написал на пластине: «Не включать до понимания цикла». Грым ниже добавил: «И материала». Кор-Дум приписал: «И того, кто потом отвечает».

На второй день нашли рабочую мастерскую внутри самого промышленного сектора: два тяжёлых тиска, измерительную стойку, набор сменных головок, несколько ручных приводов и небольшой нагреватель, который удалось запустить от отдельного накопителя. Кор-Дум осмотрел всё это с таким выражением, с каким другой человек смотрел бы на найденный сундук золота.

— Вот это уже дело, — сказал он.

— А линия? — Грым кивнул на длинный ряд станков.

— Линия никуда не убежит.

— Если снова не взорвётся сама, — добавил Зураб.

— Не сглазь.

Лекс обошёл ближайший станок. На панели оставалось пять тусклых знаков, и только два из них система местного перевода браслета пыталась разобрать. Один означал что-то вроде «состояние», второй колебался между «возврат», «сброс» и «исходная позиция».

— Шестьдесят два процента, — сказал Лекс.

— Чего? — спросил Грым.

— Уверенности перевода.

— Значит, тридцать восемь процентов того, что он врёт.

— Не обязательно врёт. Может быть, просто слово шире.

— Для меня это одно и то же, если от слова зависит, куда полетит железо.

Лекс помедлил с ответом. Поэтому Грым ему нравился всё больше: молодой дворф спорил не потому, что хотел обязательно оказаться правым, а потому, что отвечал за железо, к которому прикасался.

Они не включили станок и в тот день.

На третий нашли остатки схемы питания. Она была не чертежом в земном смысле, а набором условных отметок на внутренней крышке шкафа. Кор-Дум узнавал часть символов по старым дворфийским копиям, Грым — по устройству распределителей, Лекс сопоставлял с тем, как шли линии поля. К вечеру стало ясно только одно: основная линия когда-то питалась сразу из нескольких контуров, но два из них были перекрыты вручную.

— Вот сюда, — Грым показал на заглушенный канал. — Если дать питание, оно сюда не уйдёт.

— Может, и не должно, — сказал Лекс.

— Может.

— Тогда нужно проверить, куда уходит аварийный сброс.

Грым посмотрел на него с явным одобрением.

И всё же на четвёртый день они ошиблись.

Позже Лекс смог восстановить цепочку почти по минутам. Отдельный накопитель держал напряжение. Два механических фиксатора были в штатном положении. Кор-Дум проверил приводы вручную. Грым ещё раз показал на заглушенный канал и сказал:

— Мне не нравится, что мы не нашли второй выход.

Лекс стоял у панели и смотрел на знак, который браслет переводил как «возврат состояния» с той же раздражающей уверенностью в шестьдесят два процента.

— Мы не запускаем производство, — сказал он. — Только возвращаем привод в исходное положение. Посмотрим, что двинется, и остановим.

— А если «возврат» — это не привод? — спросил Грым.

— Тогда увидим.

— Лекс.

В его голосе не было ни шутки, ни привычного горячего вызова.

— Стой.

Надо было послушать.

Лекс нажал сенсор.

Сначала ничего не произошло. Затем под полом протяжно загудело, и тяжёлый манипулятор над линией дёрнулся назад. Кор-Дум коротко выругался.

— Питание снимай.

Лекс уже тянулся к размыкателю, когда с противоположной стороны цеха ударил пар.

Не белое облако — сначала именно удар: глухой, будто кто-то огромный врезал молотом по закрытой трубе. Потом крышку бокового короба сорвало с креплений. Металл пролетел над линией, ударился о стойку, и только тогда зал заполнил горячий туман.

— На пол! — крикнула Айрин.

Второй удар пришёл снизу.

Лекс успел повернуться к Грыму и увидел, как тот отступает от панели, прикрывая лицо. Потом что-то толкнуло Лекса в плечо и грудь. Пол ушёл из-под ног.

Когда он снова услышал людей, первым был голос Кор-Дума.

— Не вставай.

Лекс открыл глаза. Над ним висел серый потолок, поперёк зрения медленно плыло светлое пятно. В ушах звенело так, что собственное дыхание казалось далёким.

— Я и не собирался.

Слова вышли хуже, чем хотелось.

Айрин опустилась рядом.

— Смотри на меня. Как зовут?

— Айрин.

— Не меня. Тебя.

— Это нечестный вопрос.

— Лекс.

Она провела пальцами по его виску, затем по затылку.

— Сознание терял?

— Наверное.

— Сколько?

— Если бы знал, не терял бы.

— Меньше минуты, — сказал Зураб откуда-то справа. — Я считал после первого удара.

Кузнец сидел у стены. Повреждённую ногу он вытянул, лицо побледнело от боли, но новых ран на нём не было. Кор-Дум прижимал кусок ткани ко лбу; кровь уже почти не шла. Грым держался за бок и зло дышал через нос.

— Шов? — спросила Айрин.

— Не разошёлся.

— Покажешь.

— Потом.

— Сейчас.

Он показал.

Лекс попытался сесть. Рёбра отозвались тупой болью, плечо жгло под разорванным рукавом. Айрин разрешила подняться только после того, как убедилась, что его не ведёт в сторону.

Цех выглядел хуже, чем они сами. С одной трубы сорвало кожух, часть пола залило мутной технической жидкостью, а манипулятор застыл поперёк направляющей. Никакого самоуничтожения не было. Никакого злого древнего протокола тоже. Просто линия попыталась привести систему в состояние, которое когда-то считалось штатным, а аварийный контур оказался перекрыт старой заглушкой. Давлению некуда было уйти.

Грым стоял у панели.

— Я сказал остановиться, — произнёс Грым тихо.

Лекс помолчал.

— Сказал.

— А ты нажал.

— Нажал.

Кор-Дум перевёл взгляд с сына на Лекса, но не вмешался.

Лекс подошёл ближе. Каждый шаг отдавался в рёбрах.

— Ты был прав не потому, что знал, что случится. Ты сказал «стоп», потому что у нас не было ответа про второй выход. Я решил, что неполного ответа достаточно.

Грым сжал губы.

— И что теперь?

— Теперь это правило.

Зураб поднял пластину с записями.

— Какое именно?

Лекс оглядел повреждённый узел и только потом сформулировал правило.

— Не запускаем неизвестный механизм, пока не знаем три вещи: что он должен сделать, что ему для этого нужно и как его остановить. И каждое из трёх подтверждаем двумя способами, если можем.

— Если не можем? — спросил Грым.

— Тогда пишем «не знаю».

— И?

— И «не знаю» не считается половиной «да».

Кор-Дум принял правило без возражений.

— Вот теперь похоже на ремесло.

Остаток дня они не ремонтировали линию. Сначала перекрыли безопасный участок, собрали инструменты и вынесли то, что могло пригодиться независимо от питания: тиски, измерительную стойку, сменные головки, две грузовые платформы и малый ручной нагреватель. Большую линию Грым отметил углём прямо на кожухе: «НЕ ТРОГАТЬ ОДНОМУ».