"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 842

— Хватит. Следующий.

Седой полз вдоль канавы, пока Зураб переходил между двумя рядами. Тень столба наконец коснулась воды. Команды всё ещё не было.

К обеду пальцы приходилось разгибать по одному, помогая другой рукой.

У стены барака выдали жидкую кашу. Зураб сел и зажал миску между коленями. До этого он думал, что труднее всего будет дойти до барака.

Он попытался поднять миску ко рту. Пальцы удержали край, но обе руки затряслись, и горячая жижа выплеснулась на запястье. Зураб тихо выругался и поспешно опустил миску.

Седой сидел рядом. Увидев, как тот пробует снова, поставил свою еду на землю и подхватил миску Зураба снизу.

— Давай. Держу.

Зураб хотел отмахнуться, но дрожь опять усилилась. Пришлось нагнуться и пить с края, пока сосед держал миску. От пара защипало обожжённую щёку. Зураб повернулся здоровой стороной и сделал ещё несколько глотков.

— Теперь свою ешь, — сказал он, когда смог удержать остаток сам.

Мужчина подобрал миску и сдул с края прилипшую землю.

— Думал, подольше подержу — потом отдохнуть дадут.

Зураб посмотрел туда, где у входа в барачный двор стоял надсмотрщик.

— Видел, чего он ждал? Пока снова загорится.

Седой опустил взгляд в кашу.

— Теперь понял.

Зураб доел и прислонился к стене. Нормально выдохнуть удалось только со второго раза. Рубаха прилипла к спине. Он едва успел устроиться поудобнее, когда у входа заорали:

— Встали! На участок!

Зураб посмотрел на пустую миску. Хоть пожрать дали.

Он уже собирался подняться, когда край рубахи зацепился за пояс. Под тканью что-то твёрдое царапнуло кожу. Зураб прикрыл движение локтем и быстро поправил спрятанный свёрток. Хрыч стоял у ворот и считал людей, поэтому доставать его было нельзя, но одного прикосновения хватило, чтобы узнать неровный деревянный бок.

Куколка помещалась в ладони. Когда-то Любава вырезала её из обломка яблоневой ветки, а Милена — смеясь и сердясь на непослушную ткань — сшила дочери красное платье. После пожара платье почернело почти целиком, один край головы обуглился, и Зураб долго не понимал, зачем вообще вытащил эту вещь из развалин. Потом перестал задавать вопрос.

На участке ничего бесполезного хранить не полагалось. За лишний кусок металла могли избить, за спрятанную еду — оставить без пайка на следующий день. Деревянную игрушку Хрыч, скорее всего, просто бросил бы в огонь, потому что ему не требовалась причина отнимать у раба то, что тому дорого. Поэтому куколка жила между двумя слоями ткани у пояса и появлялась только ночью, когда в бараке уже стихали шаги.

Михаил проследил за движением, но ничего не спросил. За это Зураб был ему благодарен.

— Встали! — снова рявкнули у ворот.

Люди поднялись не одновременно. Кто-то ещё облизывал миску, кто-то пытался разогнуть спину. Старуха из соседнего барака спрятала под языком щепоть соли, которую выменяла утром на половину хлеба; молодой парень перед ней незаметно подхватил с земли её ковш, чтобы Хрыч не увидел, как медленно она нагибается. На Седьмом участке помогали не потому, что были добрее остальных. Просто каждый видел, насколько мало нужно, чтобы завтра самому оказаться тем, кому требуется чужая рука.

Хрыч умел это замечать и почти никогда не запрещал сразу. Он ждал. Если люди делились водой, значит, у кого-то вода была. Если поддерживали слабого, значит, сильный мог работать за двоих. Любую взаимопомощь надсмотрщик сначала превращал в дополнительную норму, и только потом — в наказание.

— Ты, — он ткнул кнутом в сторону Зураба. — Раз уж бодрый, возьмёшь ещё крайний камень после своего ряда.

— Я уже за двоих до обеда.

Хрыч улыбнулся без веселья.

— Значит, знаешь как.

Спорить дальше означало потерять силы до того, как снова коснёшься кристалла. Зураб опустил глаза и двинулся к ряду. За спиной кто-то тихо выдохнул ругательство. Хрыч услышал, но не обернулся: ему было достаточно, что услышали остальные.

На обратном пути к канаве Зураб пересчитал шаги между ближайшими железными скобами. Три уцелели, одна шаталась, ещё возле двух земля была настолько размокшей, что цепь не прижималась к металлу как следует. Ночью, если дадут выйти к нужнику, можно будет подбить под одну скобу камень — не починить её окончательно, а только сделать так, чтобы она не вывернулась под ногой. Работа маленькая, но здесь такие мелочи иногда заменяли лекарство.

Он запомнил место и ничего не сказал Михаилу. Новичок и так слишком часто смотрел туда, куда ему показывали. Сначала следовало научить его не смотреть.

Когда их снова выстроили перед рядами, один из рабов впереди прошептал старую поговорку: «Камень не помнит руки, рука помнит камень». Кто-то ответил: «Если останется рука». Смеха не было, но несколько плеч дёрнулись. Хрыч прошёл мимо и не понял, что именно случилось.

Зураб приложил ладонь к первой грани после обеда. Холод вошёл в кожу почти сразу. Под поясом твёрдый край куколки упёрся в бок, и на несколько ударов сердца ему стало легче удерживать руки на месте. Не потому, что вещь давала силы. Она только напоминала, зачем он когда-то умел возвращаться домой после тяжёлой смены — и почему теперь всё ещё возвращался в барак, хотя дома больше не было.

У барака ещё гремела посуда, когда седого уже вернули в соседний ряд. Зураб показал ему, как поставить ноги на склоне, и приложил ладони к кристаллу.

Хрыч остановился возле седого, посмотрел, как тот держит руки, потом обернулся к Зурабу. Тот прижал ладони плотнее.

Через некоторое время седой сам убрал одну руку. Щёлкнул кнут, и он поспешно вернул её на грань. Зураб невольно напряг плечи.

Тени вытянулись поперёк канав. Где-то у края участка застучали по пустому ведру. Зураб отнял ладони, приняв звук за сигнал, и тут же прижал обратно: остальные продолжали стоять. До настоящего колокола пришлось сменить ещё три кристалла.

Когда наконец разрешили уходить, седой долго выпрямлялся, держась за колени, но поднялся сам. Зураб ждал рядом, пока тот вытаскивал цепь из грязи.

— С железом понял, — шепнул мужчина, когда их погнали к баракам.

— Тише. Увидят, что помогает, — скобу выдернут.

Седой оглянулся и придвинулся ближе.

— А завтра?

Их обгоняли другие рабочие, толкая плечами. Зураб подхватил соседа под локоть и потянул за собой.

— Темнеть начнёт — сразу скажи тому, кто рядом.

— А если рядом будешь не ты?

— Кому угодно скажи. Только не молчи.

Седой несколько шагов шёл молча.

— Как тебя зовут?

Зураб посмотрел на него. За три дня мужчина так и не спросил.

— Зураб.

— Михаил.

— Хорошо, Михаил. Ногу выше. Здесь яма.

Михаил перешагнул. До бараков молчали.

Ночью Михаил лёг рядом, не спрашивая разрешения. В бараке места выбирали не по дружбе, а по тому, где меньше дуло и реже капала вода с крыши. Зураб уступил ему половину сухой соломы у стены и сам устроился ближе к проходу.

Долго никто не спал. У одной двери кашлял мужчина, которого утром поставили на дальний ряд; у другой женщина шёпотом считала вдохи ребёнка, принесённого с новой партией. Кто-то негромко произнёс короткую молитву Кователю, и сосед тут же попросил замолчать: надсмотрщики не запрещали молитвы прямо, но любили спрашивать, откуда у раба силы на лишние слова.

Зураб дождался, пока за дверью стихнут шаги, и вынул куколку. В темноте её почти не было видно. Большой палец привычно нашёл обгоревший край платья, затем маленькую зарубку на спине — Милена однажды пыталась расширить отверстие для верёвочки и срезала лишнее. Тогда Любава плакала, будто куклу ранили. Зураб чинил её вечером, сидя у домашнего стола, и ворчал, что настоящему кузнецу не пристало возиться с деревяшками.

Сейчас воспоминание не принесло ни тепла, ни утешения — только точность: где стояла лампа, как пахло тестом, каким пальцем дочь держала куклу за руку. Зураб ценил эту точность: она не позволяла превратить семью в красивую историю, которую удобно рассказывать чужим. Они были людьми: иногда спорили, уставали, сердились. Поэтому их отсутствие болело сильнее любой легенды.