"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 771
Он поднял голову.
- Я тебя не могу взять на ставку, потому что ставки нет. Я тебе не могу дать жалованья, потому что его нет тоже.
- А что можете?
- Могу дать угол, паёк и работу, - честно ответил я. - И через год, может быть, выбить тебе штатную единицу.
Он молчал.
- Ткаченко, я тебе честно скажу: это скверное предложение.
- Знаю, что скверное.
- Ты в МТС трактористом получишь больше.
- И это знаю, - повторил он.
Он поглядел на свою тетрадь у меня в руках.
- Товарищ младший лейтенант, а сколько мы через поле провели?
- Тысячу восемьсот сорок семь.
- Вот, - кивнул он. - А в МТС я за год двести гектаров вспашу.
Он поднялся.
- Куда идти-то? - спросил он.
Он проработал со мной одиннадцать лет.
***
К пятьдесят седьмому году, когда он ушёл на другую работу - уже с образованием, полученным заочно, и уже начальником, - через его руки прошло, по нашим спискам, около четырёх тысяч человек.
Тетрадь эту он мне отдал в сорок шестом, и я её храню до сих пор.
Двадцатого мая сорок шестого я получил письмо, которое всё переменило.
Пришло оно из Москвы, из Центрального совета Осоавиахима, и было написано на бланке.
«Тов. Ковалёву П. Н.
По поручению Центрального совета сообщаю, что при разработке инструкции по подготовке общественных инструкторов будут использованы материалы, представленные Вами через областной совет.
Одновременно сообщаю, что решением от 14 мая с. г. Вы включены в состав рабочей группы по подготовке указанной инструкции.
Прибыть в Москву к 1 июня.
Срок работы группы - четыре месяца.
Приложение: список членов группы на 1 листе».
Список я прочитал последним.
Семь фамилий.
Первая - председатель, генерал-майор инженерных войск, которого я не знал.
Вторая - полковник, тоже незнакомый.
Третья - Гольцман И. С., кандидат технических наук, Ленинградский институт.
Четвёртая - Астахов В. П., полковник.
Я сидел с этим списком в руках минут пять.
Гольцман демобилизовался в сентябре сорок пятого и уехал в свой институт, и с тех пор я получил от него два письма, оба про то, что мне надо учиться.
Астахов служил где-то на юге и писал раз в квартал.
И вот их обоих собрали в одну группу, и в этой же группе стоял я - младший лейтенант, инструктор районного совета Осоавиахима, двадцати двух лет.
Пятой фамилией шла женщина.
«Гринько М. С., Черниговский областной совет Осоавиахима».
Мария Степановна.
Счетовод из колхоза, которую прислали ко мне на восьмой поток в марте сорок пятого, которая спросила про то, как понять, что уже всё нашёл, и которая записала печатными буквами на клочке бумаги слова Верещака про слово «чисто».
Она мне писала каждую весну.
В последнем письме, за апрель сорок шестого, она сообщала, что в их районе за зиму сняли четыреста с чем-то штук и что подорвался один человек.
Шестую и седьмую фамилии я не знал.
***
В Москву я приехал тридцать первого мая.
Работали мы в здании на Тверской, в двух комнатах, четыре месяца, и это было самое странное время в обеих моих жизнях.
Потому что за одним столом сидели генерал-майор инженерных войск, кандидат наук, полковник, счетовод из Черниговской области и я.
И спорили мы как равные, потому что предмет спора никому из нас не давал преимущества по званию.
Гольцман, увидев меня в первый день, поглядел поверх очков.
- Ковалёв, учитесь? - окликнул он.
- Нет, товарищ капитан.
- Я не капитан, я теперь гражданский, - поправил он. - И почему не учитесь?
- Некогда, Илья Самойлович.
- Ага, - хмыкнул он. - Некогда.
Он больше в тот день ничего не сказал.
А через две недели принёс мне справочник для поступающих в институт и положил на стол без единого слова.
***
Астахов приехал третьего июня.
Он вошёл, оглядел комнату, увидел меня и подошёл первым.
- Ковалёв. Тетрадь при вас?
Я в тот момент понял, что за три года он ни разу не поздоровался со мной иначе.
- При мне, товарищ полковник. Все три.
- Три уже?
- Три тетради, товарищ полковник.
Он усмехнулся.
- Ну, показывайте.
Он читал их два вечера.
А на третий вернул и сказал то, ради чего, я думаю, и приехал.
- Ковалёв, вторую надо издавать, - произнес он.
Я поглядел на него.
- Товарищ полковник, там половина про несуществующего человека.
- Уже нет, - не согласился он.
Он положил передо мной папку.
- Читайте, - придвинул он её. - Только не при всех, а вечером.
Я прочитал её в тот же день, в общежитии, при настольной лампе.
Там были копии протоколов допросов немецких военнопленных - сапёрных офицеров, содержавшихся в лагерях на территории страны.
Восемь протоколов, снятых в сорок пятом и сорок шестом.
Я читал их часа три.
И в шестом протоколе, на четвёртой странице, нашёл то, чего искал три года.
Пленный обер-лейтенант, служивший в сапёрном батальоне пехотной дивизии, отвечая на вопрос о порядке минирования населённых пунктов при отходе, показывал следующее.
Что такие работы производились не силами дивизии, а специальными группами, прибывавшими из корпусного или армейского подчинения.
Что группы состояли из двух-трёх человек и работали автономно.
Что старший такой группы имел, как правило, инженерное образование и подчинялся непосредственно вышестоящему штабу.
Что он лично видел одну такую группу дважды: в сорок третьем и в сорок четвёртом.
И далее, на вопрос о фамилиях, показывал, что фамилий не знает, но что в дивизии этих людей называли между собой «Zeitmänner».
Люди времени.
Я сидел с этим протоколом за столом в общежитии на Тверской и глядел на это слово.
Zeitmänner.
Потому что за три года я собрал про них всё, кроме одного: как они сами себя называли.
И теперь оказалось, что называли их так люди, которые не понимали, чем они занимаются, - и назвали точнее, чем понял бы кто-нибудь другой.
Люди, которые работают со временем.
Ставят весной то, что сработает осенью. Оставляют целую деревню, чтоб в неё вернулись. Учат преемников, потому что знают, что сами могут умереть.
Я в тот вечер открыл вторую тетрадь и написал на первой странице, перед всем остальным, одну строчку.
«Их называли Zeitmänner. Это подтверждено протоколом допроса от 11 марта 1946 г.
Значит, они были.
Значит, я не выдумал».
И вот тут, впервые за три года, я почувствовал не облегчение и не торжество.
Я почувствовал пустоту.
Потому что всё это время у меня был противник, и этот противник держал меня - заставлял думать, считать, записывать и не давать себе спуску.
А теперь он превратился в строчку протокола, в слово из чужого языка и в восемь листов машинописи.
Он перестал быть человеком, за которым я гоняюсь.
Он стал явлением, которое надо описать.
***
Инструкцию мы сдали двадцать восьмого сентября.
Сто шестьдесят страниц, тираж двадцать пять тысяч, рассылка по всем областным и районным советам Осоавиахима.
Правило двойки вошло в неё третьим разделом, почти без изменений.
Фамилий на титуле не было - там стояло «Разработано рабочей группой Центрального совета».
Я к этому уже привык и не огорчился.
А на прощание Астахов отвёл меня в сторону.
- Ковалёв, у меня к вам два вопроса.
- Слушаю, товарищ полковник.
- Первый: вы понимаете, что через десять лет никто не будет знать, кто это писал?
- Понимаю, товарищ полковник.
- И вас это не мучает?
Я подумал.
- Мучило в сорок третьем, - честно признался я. - Потом перестало.
- Почему перестало?
- Потому что я в июле сорок третьего написал первую бумагу, и её напечатали без фамилии, - я поглядел на него. - И через два года я встретил человека, который по ней работал и не знал, кто её писал.