"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 770
Я молча кивнул.
- У нас отчётность по количеству подготовленных, - он показал на папку. - Область отчитывается перед республикой, республика перед Центральным советом.
- Так.
- А вы предлагаете считать подготовленным только того, кто привёл двоих. То есть у нас в отчёте цифра упадёт втрое.
Он поглядел на меня.
- И как я это объясню?
Вот тут я и получил урок, которого мне не хватало все три года.
Дело было не в том, что мою мысль не поняли.
Дело было в том, что она ломала счёт, а счёт был устроен так, чтобы измерять не то, что нужно.
- Товарищ инструктор, а можно я предложу иначе?
- Предлагайте.
- Оставьте вашу цифру как есть, - ответил я. - Считайте подготовленным всякого, кто прошёл курс.
- А ваше правило?
- А моё правило пустите второй графой, - я показал. - «Из них подготовили двоих - столько-то».
Он подумал.
- То есть вы предлагаете считать дважды.
- Так точно.
- И зачем?
- Затем, что через год вы сами увидите разницу между графами, - ответил я. - И тогда решите, какая из них настоящая.
Он взял мои листы.
- А если не увижу?
- Тогда я ошибся.
***
Вторую графу ввели в сорок седьмом.
Через два года по области разница между графами составляла четыре с половиной раза - и по подрывам среди обученных эти две группы отличались вшестеро.
Тогда правило и пошло в дело.
Не потому, что я его придумал, а потому, что графа простояла два года и накопила цифру, с которой стало невозможно спорить.
Этому меня научил ещё майор Зотов летом сорок третьего, за минуту до того, как отказался подписывать мою первую в жизни докладную.
«Цифру наверху читают. Цифру нельзя переспорить, её можно только перепроверить, а перепроверять никто не любит».
Он тогда её не подписал.
А через три года я наконец понял, что он был прав и что от его отказа моя бумага в итоге сработала лучше.
Глава 17
В апреле сорок шестого я поехал в Комаричи.
Не по заявке и не по разнарядке - по своей воле, взяв двое суток за свой счёт, потому что заявки на этот район у меня не было и быть не могло: Комаричи были в другой области.
Я ехал отдавать долг, о котором помнил два года и три месяца.
Женщина, у которой я грелся в январе сорок четвёртого, когда сломалась полуторка. Изба с пятью детьми. Поле за околицей, где немцы копали в ноябре. Четыре мешка зерна, привезённые из района. И вопрос, на который у меня тогда не нашлось ответа: как ждать сапёров, если сеять надо в апреле.
Я тогда выдал ей бумажку со своей фамилией и честно сказал, что есть вероятность, что она не поможет.
***
Деревню я нашёл на третий день.
Название я в тетради записал, но записал плохо, и пришлось спрашивать по дороге, и меня дважды отправляли не туда.
Она стояла на месте.
Двадцать с чем-то дворов, из которых теперь было жилых восемнадцать: за два года люди отстроились, поставили три новых сруба, и на околице виднелся свежий колодец.
Я пришёл пешком, к полудню.
Избу узнал сразу - по печной трубе, которая была подправлена наспех и стояла криво.
Постучал.
Открыла девочка лет двенадцати, поглядела на мои погоны и убежала внутрь, ничего не сказав.
Через минуту вышла хозяйка.
Ей теперь было под сорок, и она меня не узнала.
- Вам кого, товарищ военный? - не узнала она.
- Хозяйку. Я к вам в январе сорок четвёртого заезжал, грелся. У вас полуторка сломалась.
Она стояла и глядела на меня.
И вдруг переменилась в лице.
- Господи, - выговорила она. - Это вы, что ли?
- Я самый.
- Вы ж тогда бумажку дали!
Она сунулась в дом и через полминуты вернулась, держа что-то в горсти.
Это была та самая бумажка.
Сложенная вчетверо, протёртая на сгибах до дыр, обёрнутая в тряпицу.
- Я её берегла, - призналась она. - Я с ней в район два раза ездила.
- И что вам сказали?
- В первый раз сказали - ждите, - она поглядела на листок. - А во второй уже другой человек сидел, и он бумажку вашу прочитал и записал.
- И приехали?
- Приехали, - кивнула она. - В сорок пятом, в мае.
Мы сели на завалинку.
И она рассказала мне то, ради чего, как выяснилось, я и ехал.
Поле за околицей проверяли двое суток. Нашли восемнадцать штук, все по краю, вдоль дороги, - а середина оказалась чистая.
- То есть немцы середину не трогали?
- Не трогали, - она пожала плечами. - Сапёры сказали: они по краю ставили, чтоб с дороги не съезжали.
Я сидел и понимал, что за полтора года ожидания эта женщина ни разу не сунулась в поле, где мин было ровно столько, чтобы убить любого, кто пойдёт краем.
- А сеяли когда?
- В сорок пятом и посеяли. В конце мая.
- Поздно посеяли.
- Поздно, - согласилась она. - Урожай был плохой. Только он был.
Она сложила бумажку обратно.
- Товарищ военный, а вы зачем приехали-то? - не поняла она.
Я подумал, как ответить.
- Проверить, - ответил я наконец. - Я про вас два года помнил и не знал, чем кончилось.
Она поглядела на меня.
- Дык у нас хорошо кончилось.
- У вас хорошо.
- А у кого плохо?
Вот тут я и рассказал ей - единственный раз за всё время рассказал постороннему человеку то, что обычно держал при себе.
Про Гнилицы и Митрохину. Про мальчика на колодезном срубе. Про Витьку Соломина, погибшего месяц назад.
Она слушала, не перебивая.
- Товарищ военный, - произнесла она, когда я кончил. - А вы это всё в себе носите?
- Ношу, куда деваться.
- Плохо носите, - заключила она. - Я вижу.
Она поднялась.
- Оставайтесь ночевать, - велела она. - Утром поедете.
Обратно я ехал двое суток и всю дорогу думал не про Комаричи.
Я думал про то, что мне двадцать два года по документам и тридцать семь по совести, что война кончилась год назад и что я третий год делаю одно и то же - учу людей не спешить.
И что это, судя по всему, и есть моя работа до конца жизни.
***
В Орле меня ждал Ткаченко.
Он приехал восемнадцатого апреля, нашёл районный совет и просидел в конторе полдня, дожидаясь меня.
Я вошёл и не узнал его.
Он был в гражданском - в пиджаке с чужого плеча и в сапогах, и от этого выглядел меньше и старше.
- Товарищ младший лейтенант.
- Ткаченко, ты?
Мы постояли.
Потом он вдруг шагнул и обнял меня, и это было единственное объятие за все мои две войны, и я его не ждал совершенно.
- Ты как меня нашёл?
- Через область, - ответил он. - Я в Тамбов ездил, потом в Воронеж, потом мне сказали, что вы в Орле.
Он сел на табурет и полез за пазуху.
Вытащил тетрадь.
Ту самую - журнал учебного поля, который он вёл на левом берегу Днепра и который увёз в вещмешке, когда бригада снялась.
Она была обёрнута в клеёнку и перевязана шпагатом.
- Вот, - придвинул он тетрадь. - Довёз.
Я взял и раскрыл.
Записи шли с сентября сорок третьего по июнь сорок четвёртого: даты, подразделения, фамилии, время прохождения, отметки. Почерк у Ткаченко был кривой, но одинаковый на всех страницах.
Последняя запись стояла двадцать третьего июня сорок четвёртого.
И под ней - черта и цифра, подведённая, как я велел.
Тысяча восемьсот сорок семь.
- Ткаченко, а ты чего с ним два года таскался?
Он поглядел на меня.
- Дык вы велели не выбрасывать, - пожал он плечами.
Я сидел с этой тетрадью в руках.
- И всё?
- И всё, - ответил он. - Вы сказали, что он мне понадобится. Я и возил.
Он потоптался.
- Товарищ младший лейтенант, а она понадобится?
Я поглядел на этого двадцатичетырёхлетнего человека, который четыре года воевал, потом год мыкался по области с тетрадкой и не нашёл, кому её показать.
- Ткаченко, - произнес я. - У меня в группе пятьдесят один человек и один инструктор.