"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 767
Трое пожилых, за пятьдесят, из которых один - тот самый Никита Фомич из Гнилиц, приехавший ко мне сам, узнав от кого-то, что я в Орле.
И трое взрослых мужчин, которых мне отдали с предприятий, потому что они были негодны к тяжёлой работе после ранений.
Двадцать два человека, из которых по военным меркам не годился ни один.
С ними я и начал.
Про то, как я их набирал, стоит рассказать подробнее, потому что там были три разговора, которые всё определили.
Первый был с Никитой Фомичом.
Он приехал ко мне в Орёл сам, в начале декабря, на попутной подводе, за сорок вёрст, со своими двумя палками.
Я его увидел в дверях и не сразу узнал.
- Никита Фомич, вы как сюда добрались? - не поверил я.
- Дык доехал, - ответил он и сел, не дожидаясь приглашения. - Мне сказали, вы тут людей набираете.
- Набираю.
- Ну так и берите, - потребовал он.
Я поглядел на него.
Ему было шестьдесят два года, он ходил с двумя палками и не мог наклониться.
- Никита Фомич, вы поймите правильно...
- Понимаю, - не дал он договорить. - Стар и хром. Я не за тем приехал.
Он поставил палки между колен.
- Я, товарищ младший лейтенант, в поле не полезу, куда мне. Я вам другое предлагаю.
- Слушаю.
- Я вам буду говорить, куда лезть, - предложил он. - Я в Гнилицах шестьдесят два года прожил. Я всякий погреб знаю, чей он и когда копан.
Он поглядел на меня.
- Вы приедете в чужую деревню и станете спрашивать. А вам не скажут. Вы военный, вас боятся.
- А вам скажут?
- А мне скажут, - не усомнился он. - Я такой же, как они. Я приду, сяду и три дня посижу. И через день буду знать, чего вам никогда не скажут.
***
Я взял его в тот же день.
И он мне за первые полгода дал больше сведений, чем все заявки в папке председателя.
Второй разговор был с Поляковой.
Она пришла ко мне сама, в конце ноября, узнав про набор от кого-то в школе.
Ей было тридцать четыре года, она преподавала в начальных классах, и она с порога заявила такое, что я не сразу нашёлся.
- Товарищ младший лейтенант, возьмите меня, - потребовала она с порога.
- С какой такой целью? - уточнил я.
- С той, что у меня в классе двадцать шесть человек, - ответила она. - И четверо из них калеки.
Она села.
- Один без пальцев, двое без глаза и один без ступни. Все четверо - от мин. Все четверо - за последние полтора года.
Она поглядела на меня.
- Я им говорю: не трогайте. А они трогают.
- И чего вы хотите? - уточнил я.
- Я хочу понимать, что я им говорю, - отрезала она. - Сейчас я повторяю то, что написано в бумажке на сельсовете. А они меня спрашивают, и я не знаю ответов.
Вот это была самая толковая причина из всех, что я слышал за три недели.
Третий разговор был с Ерёменко.
С ним вышло наоборот: он не приходил, я его нашёл сам, на складе, где он работал приёмщиком после госпиталя.
- Товарищ Ерёменко, я к вам с предложением, - начал я.
Он выслушал и покачал головой.
- Не пойду я, - отказался он.
- Почему не пойдёте?
Он поднял культю.
- Вот почему.
Я поглядел на его руку.
- А чем вы тут работаете?
- Дык принимаю, - он пожал плечами. - Считаю, записываю.
- Одной рукой?
- Одной и работаю.
- И справляетесь?
Он поглядел на меня.
- Товарищ младший лейтенант, вы к чему клоните? - насторожился он.
- К тому, что в погребе работают на четвереньках, - обронил я. - А на четвереньках вторая рука не нужна: она в землю упирается.
Он молчал.
- И к тому, что вы за полтора года на складе привыкли всё пересчитывать по два раза, - договорил я. - Потому что одной рукой иначе собьёшься.
Ерёменко поглядел на свою культю.
- А это тут при чём?
- При том, что у меня половина людей гибнет от того, что не пересчитала.
Он пришёл через два дня.
***
Поле мы строили в декабре, в мороз, на пустыре за железной дорогой.
Строили втроём: я и двое подростков, которые оказались единственными, кто мог таскать землю по восемь часов.
Землю приходилось долбить ломом.
К концу второй недели у нас было то, что я потом называл третьим полем в своей жизни: погреб с разбитой ступенькой, кусок сруба над ямой, изображавшей колодец, и полуразвалившаяся печь, сложенная на глине так, чтоб разбиралась.
Прялки не было. Во всяком случае в самом начале.
Ее, позже, мне отдала одна из учительниц - принесла из дому, свою собственную, и сказала, что всё равно не прядёт.
***
Занятия начались пятнадцатого января сорок шестого года.
И на первом же занятии я понял, что все мои методики никуда не годятся.
Потому что за два года я привык к одной простой вещи, которой не замечал: люди, которых я учил, были обязаны меня слушать.
Курсант обязан. Боец обязан. Даже председатель сельсовета, присланный облисполкомом, обязан - его прислали, с него спросят.
А эти двадцать два человека не были обязаны ничем.
Они пришли сами, вечером, после работы, в холодный барак, где я расставил столы, - и они могли встать и уйти в любую минуту, и я не мог им ничего сделать.
Первое занятие я провёл так, как проводил на курсах.
Через сорок минут я поглядел в зал и увидел, что трое спят, четверо шепчутся, а один из подростков вышел покурить и не вернулся.
Я остановился на середине фразы.
И вот тут случилось то, за что я потом благодарил судьбу.
Поднялся Никита Фомич.
Он поднялся, опираясь на свои две палки, и сказал громко, на весь барак:
- Товарищ младший лейтенант, а вы не так рассказываете, - заявил он.
Я поглядел на него.
- А как надо, Никита Фомич?
- А вы им про Митрохину расскажите, - посоветовал он. - Про нашу.
В бараке стало тихо.
Я отложил свои листы.
И рассказал.
Про восемнадцатое декабря сорок третьего, про погреб, про разбитую ступеньку, которую женщина обходила четыре раза, про то, что мы вскрывали этот погреб шесть часов, и про то, что мы там нашли третьим.
Рассказывал я минут двадцать.
Когда кончил, спали ноль человек.
- Товарищ младший лейтенант, - подала голос одна из учительниц. - А эта Митрохина жива?
- Жива, - подтвердил я. - Без ноги, но жива.
- А где она?
Я поглядел на Никиту Фомича.
- В Гнилицах, - отозвался он. - Живёт. Ходит с костылём.
Женщина помолчала.
- А можно её сюда привезти?
Вот на этом вопросе я и понял, чего мне не хватало все три месяца.
***
Дарью Семёновну Митрохину привезли в феврале.
Привезли на подводе, в мороз, и она сидела в бараке на табурете, в платке и в чужом полушубке, и ей было сорок два года, и выглядела она на все шестьдесят.
Я попросил её рассказать.
Она рассказывала минут десять, сбивчиво, не глядя на слушателей.
Про то, что картошка была спрятана в яме с осени сорок второго и что она её берегла два года. Про то, что вернулись в ноябре и жить было нечем. Про то, как первый раз спускалась и обходила ступеньку.
- Я четыре раза сходила, - выговорила она. - И на пятый.
Она замолчала.
- А почему обходили? - спросил кто-то из подростков.
Она поглядела на него.
- Дык она битая. Я на битую не вставала, боялась, обвалится.
- А вы её раньше видали целой?
- Видала, - она подумала. - Она до войны целая была.
- А когда разбилась?
Дарья Семёновна долго молчала.
- Не знаю, - выговорила она. - Мы ж полтора года в лесу.
И вот тут поднялась та самая учительница.
- Дарья Семёновна, а вы бы сейчас, зная всё, полезли?
Женщина поглядела на неё.
И ответила то, чего не ожидал никто, включая меня.
- Полезла бы, - не отступила она.
По бараку прошло движение.
- Дык как же... - не выдержал кто-то.
- А так, - она поправила платок. - У меня двое ребят было. Мы с ноября не ели ничего, кроме мёрзлой свёклы.