"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 765
Она мне на второй день сказала главное.
- Петя, а ты насовсем приехал?
- Нет, Нюра. На десять суток.
Она кивнула, будто ждала этого.
- А потом куда поедешь?
- В Осоавиахим, инструктором.
- Это где такое?
- Пока не знаю. Куда пошлют.
Она помолчала.
- А домой не вернёшься?
Я поглядел на неё.
И сказал правду - единственную, которую мог сказать.
- Не знаю, Нюра. Не сейчас.
Она не обиделась.
Она была из тех людей, которые в семнадцать лет уже всё понимают про жизнь, и понимают без обиды.
- Ладно, - уступила она. - Ты только пиши.
На четвёртый день мать заговорила сама.
Я сидел у её кровати вечером, при керосиновой лампе, и она вдруг открыла глаза.
- Петя, ты тут?
- Тут я, мама, рядом.
- Ты сядь поближе.
Я придвинулся.
Она поглядела на меня - долго, тем самым взглядом, которого я боялся всю дорогу.
- Ты, сынок, чего не спишь по ночам? - спросила она.
Я не сразу нашёлся.
- Отвык я, мама.
- Ага, - помолчала она. - Отвык, значит.
Она поправила платок здоровой рукой.
- Петя, я тебе одну вещь скажу, а ты не перебивай.
- Слушаю, мама.
- Ты уехал мальчишкой, - обронила она. - Тебе восемнадцать было, ты и бриться-то толком не умел.
Она поглядела на потолок.
- А приехал ты не мальчишкой.
Я сидел и молчал, и у меня внутри всё остановилось.
- Я это в первый вечер увидела, - договорила она. - Как ты через порог перешагнул.
- Мама, погоди...
- Не перебивай, - велела она. - Я не в укор.
Она повернула ко мне голову.
- Я тебе вот что хочу сказать, - продолжала она. - Я четыре года ждала мальчишку. А приехал мужик, которого я не знаю.
Она замолчала.
- И это, сынок, правильно, - договорила она. - Так у всех.
Я держал её руку и не мог выговорить ни слова.
- У Пелагеи сын пришёл в сорок четвёртом, - произнесла она. - Мне говорила: чужой человек в дом вошёл. Сидит, ест и молчит.
Она вздохнула.
- А потом привыкла. И я привыкну.
Вот тут я и заплакал.
Первый раз за две жизни, и заплакал так, что не мог остановиться минут десять, и она гладила меня по голове здоровой рукой и ничего не говорила.
Я в тот вечер понял одну вещь, которая всё для меня переменила.
Она была права.
Я действительно был чужим человеком, вошедшим в её дом. Но чужим я был не потому, что я не Петька Ковалёв.
Я был чужим потому же, почему был чужим сын Пелагеи и все миллионы вернувшихся.
И моя тайна, из-за которой я полгода мучился, ничего в этом не меняла.
Матери всё равно, отчего сын стал другим. Ей важно, что он пришёл.
***
Уезжал я восемнадцатого сентября.
Мать в тот день встала и вышла на крыльцо, чего не делала месяц.
Нюра проводила меня до околицы.
- Петя, я тебе скажу одно.
- Говори, слушаю.
- Ты в письмах не ври, - произнесла она. - Я вижу, когда ты врёшь.
- А как ты это видишь?
- По складности, - поглядела она на меня. - Когда правду пишешь, у тебя коряво. А когда врёшь - складно.
Я поглядел на эту семнадцатилетнюю девчонку и подумал, что она за две минуты сказала мне то же самое, что старшина Панкратов сказал в июне сорок третьего, у походной кухни.
Слово в слово.
- Хорошо, Нюра. Не буду складно.
- И приезжай, - потребовала она. - Мама долго не протянет, ты сам видел.
Тут она была права.
Мария Тимофеевна Ковалёва умерла в феврале сорок шестого года, и я на похороны не успел - доехал через десять дней, когда всё уже было сделано.
Нюра встретила меня на станции.
Ей к тому времени было восемнадцать, и она осталась в доме одна.
Мы с ней постояли на кладбище, потом пришли домой, и она поставила самовар и сказала совершенно спокойно:
- Петь, я замуж выхожу, - объявила она.
- За кого выходишь?
- За Мишку Сычёва, он с фронта пришёл, без глаза, - произнесла она. - Хороший.
Она разлила чай.
- Ты не думай, я не из-за дома, - уточнила она. - Он хороший.
Я поглядел на сестру.
Сестру, которая была мне не сестрой и которой я за это время стал ближе, чем многим людям в первой жизни.
- Нюра, послушай, - серьезным голосом произнес я.
- Слушаю тебя, - она не отвела взгляда.
- Дом теперь твой.
Она поглядела на меня.
- А ты как же?
- А я не вернусь, - честно признался я. - Ты это знаешь.
Она помолчала.
- Знаю, Петь, - призналась она. - Я это ещё в сентябре поняла.
Она подвинула мне чашку.
- Ты только пиши, Петь, - попросила она. - Хоть коряво, - добавила она и в тот вечер мы больше не разговаривали.
***
Между сентябрём и октябрём был ещё один разговор, о котором надо рассказать.
В последних числах сентября, когда курсы уже расформировали и я жил в управлении на положении неизвестно кого, ко мне пришло письмо от Астахова.
Он к тому времени служил где-то на юге - адрес был полевой почты, и что за должность, он не писал.
«Ковалёв.
Тетрадь вашу вернул с оказией, получите у Лаптева.
По существу. Я в августе имел разговор в Москве по вашей теме. Разговор был неофициальный, поэтому передаю без фамилий.
Мне сказали следующее. Что практика долгосрочного минирования населённых пунктов при отходе применялась немцами централизованно и что соответствующие инструкции у них были.
Что исполнителей этой работы готовили отдельно, в небольшом числе, и что часть из них имела инженерное образование.
Что после капитуляции значительная часть этих людей не выявлена.
Больше мне ничего не сказали, а спрашивать я не стал.
Ваш вывод об обучении преемников считаю подтверждённым косвенно.
Ваша тетрадь имеет ценность и будет иметь её ещё лет двадцать. Ведите дальше.
И последнее. Вы просили меня в январе сорок четвёртого разрешения писать про человека. Я тогда запретил.
Считаю, что был прав по обстановке и не прав по существу.
Астахов».
Я это письмо прочитал несколько раз и понял, что оно ничего не меняет.
Хальм - если это был он. Если он вообще существовал, теперь находился где-то в Европе, живой или мёртвый, свободный или в лагере для военнопленных, и достать его я не мог никаким способом.
А то, что он поставил, лежало в земле от Курска до Вислы.
И вот это я мог.
Я в тот вечер открыл вторую тетрадь - ту, где было сорок семь страниц про него, - и написал на последней чистой странице то, чем её и закончил.
«Сентябрь 1945.
Я его не найду. Это надо признать и перестать тратить на это мысли и время.
Но всё, что я про него понял, работает независимо от того, существует он или нет.
Мина, поставленная на возвращение человека к жизни, - существует.
Тройка, в которой третья наоборот, - существует.
Разбитая ступенька, которую обходят, - существует.
Значит, тетрадь не про него. Тетрадь про то, как думает тот, кто ставит.
И под таким заглавием я её и передам».
Я перечеркнул старое заглавие и написал новое:
«Приёмы минирования, рассчитанные на поведение человека. Материалы для изучения».
Именно под этим заглавием она потом и пошла в дело.
***
В Осоавиахим я пришёл в октябре сорок пятого.
Точнее, в Центральный совет - на инструктаж перед распределением, в Москву, где я был первый раз в этой жизни.
И стоит отметить, что Москва сорок пятого года меня оглушила.
Не размерами и не тем, что она уцелела, - а количеством людей в форме без наград и с наградами, которые ходили по улицам и не знали, куда себя деть.
Демобилизация шла полным ходом.
В совете нас собралось человек тридцать: офицеры инженерных специальностей из разных округов, от лейтенантов до майоров.
Инструктировал нас пожилой полковник, и первое, что он сказал, было такое:
- Товарищи офицеры, я вам сразу обрисую положение, - начал он, - Чтоб потом не было обид.