"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 757
Второй - водокачка при станции. Приманка в подвале, основное - в кирпичной нише за котлом.
Третий - школа под Млавой. Заряд в перекрытии над актовым залом.
Я читал минут пятнадцать, а потом отложил и сидел молча.
- Ну и что скажете? - не выдержал Ярцев.
- Товарищ подполковник, а Гольцман почему их выделил? - уточнил я.
- Потому что все три по три штуки, - пояснил он. - И в каждом одна поставлена наоборот.
Я поглядел на него.
- Вы это знали? - уточнил он.
- Знал, товарищ подполковник.
- Откуда знали?
- Из тетради, которую я веду для подполковника Астахова, - доложил я.
Ярцев помолчал.
- Ковалёв, а покажите мне эту тетрадь, - потребовал он.
Я принёс.
Он читал её два часа, и я всё это время сидел в углу и не мешал.
За полтора года в ней набралось сорок семь страниц, из них последние двадцать - с графой «основание», где против каждого пункта стояло: видел сам, донесение номер такой-то, со слов такого-то.
Ярцев дочитал и закрыл её.
- Значит, так, - подытожил он. - Половина этого - ерунда.
- Знаю, товарищ подполковник.
- Вы знаете? - поднял он брови.
- Мне это подполковник Астахов в мае сорок четвёртого сказал, - честно ответил я. - И был прав.
Ярцев побарабанил по обложке.
- А вторая половина, - договорил он. - Вторая половина, Ковалёв, это то, чего у нас нет ни в одном документе.
Он поднялся и прошёлся по комнате.
- И вот что мы сделаем, - распорядился он. - Вы поедете и посмотрите эти три объекта сами.
- Товарищ подполковник, они уже разминированы, - напомнил я.
- Разминированы, - не принял он возражения. - А следы остались. Вы же по следам работаете?
Он остановился.
- И вот вам условие. Вы едете как начальник учебной части и собираете материал для программы. Никакого поиска лица. Никаких фамилий в отчёте.
- Есть, товарищ подполковник.
- И, Ковалёв... - он замялся, что было на него совсем не похоже. - Вы там аккуратнее.
- В каком это смысле?
- В прямом, - пояснил Ярцев. - Вы полтора года не работали руками. Одно дело бумаги, и другое дело руки. Сами понимаете, - добавил он и был прав.
И я это знал сам.
За полтора года я ни разу не выходил на объект по-настоящему. Я строил учебные поля, ставил в них учебные заряды и показывал двумстам человекам за поток, где искать.
А это, как выяснилось, не одно и то же.
***
Выехал я двадцать четвёртого января с Верещаком.
Взял его не потому, что он был лучший, а потому, что он единственный на курсах работал по-настоящему всё это время: его гоняли по вызовам от местных властей, и за сорок четвёртый год он снял, по его собственному счёту, сто с чем-то штук.
- Товарищ младший лейтенант, - окликнул он в первый же день в кузове. - А вы давно на объекти булы?
Он спросил это без подковырки, просто уточняя.
- В сентябре сорок третьего, - признал я.
- Ага, - он подумал. - Тоди я перший пиду.
- Верещак, я начальник, - напомнил я.
- Ви начальник, - не стал он спорить с этим. - А я перший пиду. Ви позаду и дывиться.
И я согласился, и это было правильно.
***
Первый объект - мост через приток - мы смотрели двадцать шестого.
Точнее, смотрели то, что от него осталось: мост разминировали в декабре, а в январе через него прошла техника, и настил перебрали заново.
Смотреть было почти нечего.
Мы нашли только опоры и в них - гнёзда, вырубленные под заряды.
Три гнезда.
Я стоял в ледяной воде по колено - Верещак стоял рядом и держал меня за ремень, потому что течение было сильное, - и разглядывал эти гнёзда добрых полчаса.
Два были вырублены одинаково: прямоугольные, аккуратные, с ровными краями.
Третье - иначе.
Оно было вырублено грубее, с обколотым верхним краем, и глубже, чем нужно, сантиметра на четыре.
- Верещак, глянь сюда.
Он поглядел.
- И що там?
- Третье гнездо другое, - показал я.
Он потрогал край рукой в мокрой рукавице.
- Друга людына рубала, - заключил он.
Я поднял голову.
- Точно другая?
- Точно, - подтвердил он и показал. - Дывиться, як инструмент ишов. Тут згори вниз, а тут знизу вгору. Так руки не мижують.
Мы вылезли на берег, и я минут двадцать растирал ноги, а Верещак курил и молчал.
- Верещак, а скажи мне вот что.
- Кажить.
- А если это просто двое работали? Один рубил два гнезда, второй третье.
- Може, й так, - не стал он спорить.
- Ты в это веришь?
Он подумал.
- Ни, - обронил он. - Бо третэ гирше. А гирше робить той, хто вчиться.
***
Между мостом и водокачкой мы застряли на трое суток.
Застряли в местечке, где стоял тыловой госпиталь, дороги развезло, и попутки не шли ни в ту, ни в другую сторону.
Разместили нас в бывшей аптеке.
И вот там, от нечего делать, Верещак заговорил - впервые за полтора года знакомства.
Он вообще был не молчун, а человек, который не считает нужным говорить о себе.
- Товарищ младший лейтенант, а вы у себе на кургський дузи багато знялы?
- Не считал, Верещак. Штук триста, наверное.
- А я тысячу сто чотырнадцять, - обронил он.
Я поглядел на него.
- Ты считаешь?
- Считаю, - он кивнул. - С сорок першого.
Он полез за пазуху и достал книжечку - самодельную, сшитую суровой ниткой, в обложке из клеёнки.
- Ось.
Я взял.
Внутри шли столбики: дата, место, количество. Мелким почерком, чернильным карандашом, страница за страницей.
Четыре года.
- Верещак, а зачем ты это ведёшь?
Он подумал.
- Щоб знаты, - обронил он наконец.
- Что знать?
Он поглядел в окно, где по улице тащилась подвода.
- У мене сим'я в Пирятыни, - выговорил он. - Жинка и трое. Я про них с сорок первого ничого не знаю.
Он забрал книжечку и убрал за пазуху.
- Я так думаю: якщо я тысячу знял, то, може, десь хтось моих не зачепыв.
Он поглядел на меня.
- Дурне, я знаю. Так воно не рахуеться. А я все одно рахую.
Мы сидели в бывшей аптеке, где по стенам остались пустые полки с немецкими наклейками, и я думал о том, что все мы тут ведём какие-то счета.
Прохоров считал мины и людей. Лаптев - человеко-часы через учебные поля. Ткаченко довёл до тысячи восьмисот сорока семи и остановился, потому что бросил поле.
Я веду три тетради.
А Верещак четыре года ведёт свою книжечку, потому что верит в обмен, которого не существует.
И, если по совести, его счёт не глупее моего.
***
Второй объект - водокачку - мы смотрели через четыре дня.
И вот там я увидел то, из-за чего вся эта поездка перестала быть служебной.
Водокачку разминировали в конце декабря, и разминировали её плохо: сняли приманку из подвала, доложили, что чисто, и через одиннадцать суток в кирпичной нише за котлом сработало.
Погибли двое - машинист и слесарь, местные, восстанавливавшие насос.
Мы приехали в конце января, когда всё уже разобрали.
Меня интересовала не ниша.
Меня интересовало, где была приманка.
Начальник станции - пожилой поляк, говоривший по-русски с усилием, но охотно, провёл нас в подвал и показал.
- Тут, пане. Ту лежало.
Место было хорошее.
Приманку положили за трубой, на виду, но так, чтобы её нашли не сразу, а минут через двадцать поисков. Ровно столько, сколько нужно, чтоб человек успел устать и обрадоваться находке.
Классический почерк.
А ниша за котлом была сделана иначе.
Её выдолбили в кирпичной кладке, заложили заряд и замуровали - тем же кирпичом, на свежем растворе.
И вот раствор меня и остановил.
- Верещак, глянь на шов, - позвал я.
Он поглядел и минут пять ковырял ногтем.
- Погано зроблено, - заключил он наконец.
- Насколько плохо сделано?
- Дуже погано, - показал он. - Дывиться: тут раствор товстий, а тут тонкий. И колир не той. Вин пид старий не пидганяв.