"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 754
***
Акт о прочтении ввели в апреле.
И вот тут случилось то, чего никто из нас не ожидал.
Требование прочитать вслух на сходе оказалось важнее самого текста.
Потому что человек, который читает вслух двадцати бабам, не может прочитать плохо. Он останавливается, объясняет своими словами, отвечает на вопросы и повторяет то, чего не поняли.
Он делает ровно то, что делал Никита Фомич в Гнилицах, - три раза подряд, покамест не дошло.
За апрель по фронту подрывы местного населения снизились на четверть.
За май - ещё на треть.
Цифру считал не я - считал статистический отдел управления, и я к этим цифрам не имел отношения, кроме той полторы страницы, из которой прошёл один пункт из трёх.
В марте меня перевели с постоя у сапожника в общежитие управления - четыре койки в бывшей учительской, печка, стол и одно окно.
Соседями оказались Лаптев, Дорошенко и капитан из отдела заграждений, который приезжал раз в неделю и остальное время где-то мотался.
С Дорошенко мы к тому времени сработались настолько, что молчали вместе часами, и это было хорошо.
А в конце марта он вдруг заговорил.
Мы сидели вечером у печки, и он вертел в руках нераспечатанное письмо.
- Ковалёв, вы женаты?
Вопрос был такой неожиданный, что я не сразу нашёлся.
- Не женат и не был.
- Ага, - повертел он конверт. - А я был.
Он поглядел на огонь.
- Жена и дочь. Остались в Речице, в сорок первом. Я их вывезти не успел, я в тот день был в части.
Я молчал.
- Я в ноябре туда вошёл со своими, - обронил он. - Первым в город. Мне разрешили.
Он замолчал надолго.
- И нашли кого-нибудь?
- Соседку нашёл, - он положил письмо на колено. - Она мне сказала, что их в сорок втором увезли. Куда - не знает.
Он поглядел на конверт.
- А это вот от справочного бюро. Третий запрос. Первые два пришли пустые.
- Чего ж не открываете?
- Третий день не открываю, - признал он. - Как получил.
Мы посидели молча.
- Дорошенко, я вас спросить хочу.
- Спрашивайте.
- Вы помните, как вы про гармошку писали? Двенадцатый пункт.
Он повернулся ко мне.
- Помню, конечно.
- Вы тогда лист порвали.
- Порвал, - не стал он отрицать.
- Это из-за них было?
Он долго не отвечал.
- Из-за неё, - обронил наконец. - Дочке в сорок первом было девять. Ровно как тому мальчику в Речице.
Он положил письмо на стол, нераспечатанное, и придавил его кружкой.
- Завтра открою.
***
Открыл он его через неделю, при мне, и там был отказ: сведений не имеется, розыск продолжается.
Он прочитал, сложил и убрал в планшет.
И на следующий день работал как обычно.
Я потом много раз думал, что вся эта война состояла из людей, которые на следующий день работали как обычно.
И что это, если вдуматься, куда страшнее любого героизма.
***
В апреле я получил письмо про Гладышева.
Написал Ткаченко - коротко, на четвертушке бумаги, потому что писать он не любил и делал это только по необходимости.
«Товарищ старшина, здравствуйте.
Сообщаю, что Гладышев Семён Игнатьевич погиб 2 апреля при разминировании моста в районе Ковеля.
Погиб не по своей вине. Заряд был на замедлителе, сработал у него в руках, когда он его уже вынул.
Похоронили там же.
Поле наше работает. За март прошло 214 человек. Журнал веду.
Кузьмин передаёт привет.
Ткаченко».
Я это письмо прочитал вечером, у себя на постое, и потом долго сидел с ним в руках.
Гладышев.
Здоровенный молчаливый парень из-под Вологды, копавший могилы с тринадцати лет за три рубля и обед. Который лучше всех резал дёрн, потому что руки помнили. Который в октябре, идя на воду, сунул мне свой напёрсток, чтоб не утонул, а в январе вернул его, потому что подобрал на поле и три месяца носил с собой.
Я достал этот напёрсток из вещмешка и положил перед собой на стол.
И вот тут случилось то, чего я от себя не ждал.
Я не заплакал и не разозлился.
Я взял тетрадь и стал писать про замедлители.
Всё, что знал: сколько тянут на холоде, сколько в тепле, почему в погребе дольше, почему нельзя считать невзорвавшийся заряд отказавшим, что делать, если механизм пошёл в руках.
Писал я часа три и исписал одиннадцать страниц.
А потом перечитал и понял, что делаю.
Я закрываюсь работой.
Это старый приём, я его знал по первой жизни: когда случилось что-то, чего не выдержать, ты берёшь и начинаешь делать. Неважно что. Лишь бы руки были заняты и голова тоже.
Приём работает.
И у него есть цена, которую я тогда ещё не понимал.
***
В мае меня вызвал Астахов.
Он приехал в управление на два дня, нашёл меня сам и первым делом протянул руку.
- Старшина Ковалёв. Поздравляю.
- Спасибо, товарищ подполковник.
- Тетрадь при вас?
- Какая именно?
- Та самая, - ответил он. - Про которую мы с вами в январе договаривались.
Я принёс.
За четыре месяца в ней набралось двадцать девять страниц.
Астахов сел к окну и читал её сорок минут, не отрываясь и не задавая вопросов.
Потом закрыл и положил на колени.
- Ковалёв, у меня к вам два разговора. Один короткий и приятный, второй длинный и неприятный. С какого начать?
- С неприятного.
- Правильно, - одобрил он. - Тогда слушайте.
Он постучал по тетради.
- Вот тут у вас, на двадцать первой странице, идёт перечень объектов, которые вы связываете с одним исполнителем. Восемнадцать штук.
- Так точно.
- Из них лично вы видели шесть, - произнес он. - Остальные двенадцать вы знаете со слов или по донесениям.
Я молчал.
- И вот тут, на двадцать третьей, вы пишете: «Почерк совпадает», - он поднял глаза. - Ковалёв, а вы уверены, что совпадает почерк, а не ваше желание?
Я подумал.
Честно подумал - не для ответа, а по-настоящему, потому что вопрос был тот же самый, который я себе задавал в декабре и на который тогда ответил «проверить».
- Не уверен, товарищ подполковник.
- Вот и хорошо, что не уверены, - не стал он давить. - Плохо было бы, если б уверены.
Он полистал тетрадь.
- А теперь я вам скажу, что я про это думаю. И вы поймёте, почему разговор неприятный.
- Слушаю вас.
- Я думаю, что вы правы примерно наполовину, - произнес Астахов. - Из ваших восемнадцати объектов шесть-семь, скорее всего, действительно один исполнитель. Остальные - обыкновенная немецкая практика, которой их учат в школе.
Он закрыл тетрадь.
- И вот тут беда. Вы не сможете отличить одно от другого. Никогда.
- Почему не смогу?
- Потому что вы его придумали, - ответил он спокойно. - Не выдумали, а именно придумали: собрали из шести настоящих случаев и достроили остальное.
Он поглядел на меня.
- И теперь всякий новый случай будет подходить. Всегда. Потому что вы построили фигуру, в которую влезает почти любое минирование.
Я сидел и молчал.
Потому что он был прав, и я это чувствовал уже месяца два, и не хотел признавать.
- Товарищ подполковник, а что делать?
- Ничего не делать, - покачал головой Астахов. - Вести дальше.
Я поднял голову.
- Вы же только что сказали...
- Я сказал, что вы не сможете отличить, - не дал он договорить. - Я не сказал, что тетрадь не нужна.
Он положил её на стол и придвинул ко мне.
- Ковалёв, вы за четыре месяца описали двадцать девять страниц немецкой методики минирования. Из них половина - про несуществующего человека. А половина - про то, как они реально работают, и этого нет ни в одном нашем документе.
Он постучал пальцем по обложке.
- Так что ведите. Только заведите вторую графу.
- Какую графу?
- «Основание», - ответил он. - Против каждого пункта пишите: видел сам, слышал от такого-то, прочёл в донесении номер такой-то.
Он поднялся.
- И через год вы сами увидите, где у вас факты, а где фигура.