"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 741

- И знаешь, что мне комбриг ответил?

- Не знаю.

- Он спросил: а тот вход был минирован?

Я поднял голову.

- Не был, товарищ майор, - доложил я. - Там пустой ящик лежал.

- Вот и я так ответил, - обронил Гурьянов. - А он мне на это: значит, у вас, майор, боец проверил там, где никто не проверял, и не нашёл ничего. И вы его за это сняли.

Он откинулся к стенке блиндажа.

- Я ему стал объяснять про счёт. Про то, что на объекте счёт общий и что он его сорвал.

- И что комбриг?

- А комбриг сказал, что я прав, - Гурьянов невесело усмехнулся . - И что он бы снял тоже. И что теперь надо решить, чего с тобой делать дальше, потому что человек, который написал вот это, - он постучал по стопке. - У него в бригаде один.

Он выпрямился.

- Приказом по бригаде с седьмого октября создаётся при штабе бригады группа по изучению опыта инженерного обеспечения.

- Чего создаётся? - не понял я.

- Группа, - повторил он. - Три человека: старший лейтенант из разведотдела, писарь и ты.

Я сидел и соображал.

- Товарищ майор, а чем эта группа занимается?

- Тем же, чем ты последний месяц занимаешься, - ответил комбат. - Ходишь, глядишь, считаешь, пишешь бумаги. Только теперь по всей бригаде, а не по одному взводу.

Он придвинул мне стопку.

- И вот тебе первое, что я тебе скажу как твой бывший комбат, покамест ты ещё мой.

- Слушаю вас.

- Не соглашайся сразу.

Я поглядел на него.

- Почему, товарищ майор?

Гурьянов встал и прошёлся по блиндажу - три шага туда, три обратно.

- Потому что через месяц ты будешь ходить по батальонам с блокнотом, - выговорил он. - И для всех ты будешь штабной. Который приезжает, глядит и уезжает. И тебе будут врать.

- Мне и сейчас врут.

- Тебе сейчас не врут, - не принял он возражения. - Тебе сейчас говорят как есть, потому что ты лазал с ними по глине и они это видели.

Он остановился.

- А через месяц ты будешь чужой. И тогда все твои бумаги будут писаться по чужим словам, а не по своим глазам.

Я подумал.

- Товарищ майор, а что вы предлагаете?

- Просись, чтоб тебя оставили на довольствии в батальоне.

- Это как?

- А так. Числишься при штабе бригады, а живёшь и кормишься у меня, - Гурьянов сел обратно. - И на объекты ходишь не как проверяющий, а как человек, который сам полезет.

Он поглядел на меня.

- Разница, Ковалёв, в одну строчку в приказе. А по существу - во всём.

Я потом много раз вспоминал этот разговор.

Потому что в нём Гурьянов, сам того не заметив, объяснил мне вещь, которую я в первой жизни знал по своей работе и совершенно забыл.

Человек, который проверяет, и человек, который делает, - это разные люди. И как только ты перестал делать, тебе перестают говорить правду. Не из вредности, а потому что ты уже с другой стороны стола.

Я это записал в тетрадь в тот же вечер.

Пятнадцатым пунктом, там, где шло «чего делать нельзя»:

«15. Нельзя проверять то, чего ты сам не делаешь. Тебе станут врать, и врать будут вежливо, а ты не заметишь».

Седьмого октября на плацдарм приехал человек из инженерного управления фронта.

Не приехал - приплыл, ночью, на понтоне, вместе с досками и катушками провода.

Его фамилия была Астахов, он был подполковник, ему было под пятьдесят, и он был первым человеком за два месяца, который выслушал меня и не удивился.

Он нашёл меня сам.

Пришёл в траншею среднего яруса, где мы в тот час крепили плетнём осыпающуюся стенку, спросил, кто Ковалёв, и сел на бруствер, не глядя, чистое там место или нет.

- Работайте, работайте, - велел он, увидев, что я поднимаюсь. - Я погляжу.

Он просидел на бруствере минут сорок.

Смотрел, как мы крепим стенку, как режем лозу, как двое таскают глину, и один раз спросил, почему мы вбиваем колья с наклоном.

- Чтоб при осадке они не выходили, товарищ подполковник. Прямой кол глина выдавливает за неделю.

- За неделю, - повторил он и что-то отметил в блокноте. - А наклонный?

- Наклонный держит месяца полтора. Дальше не проверял, мы тут четвёртые сутки.

Астахов усмехнулся.

- Полтора месяца вы откуда взяли, ежели четвёртые сутки?

Вот тут я на секунду замер.

Потому что взял я это из первой жизни - из опыта установки анкеров в грунт, который к сорок третьему году не имел ни малейшего отношения.

- Прикинул, товарищ подполковник, - выговорил я. - По тому, как оседает.

Он поглядел на меня поверх блокнота.

И ничего не спросил.

Он вообще, я потом заметил, задавал вопросы только про дело и никогда про человека, - и это, наверное, единственная причина, по которой наш с ним разговор состоялся.

- Ковалёв, - произнес он часа через полтора, когда мы кончили стенку и сели передохнуть. - Я прочёл вашу записку про склон.

Я промолчал.

- И записку про указания по производству работ, июльскую. Тоже вашу.

Я повернулся к нему.

- Товарищ подполковник, там нет моей фамилии.

- Там нет, - согласился Астахов. - А в сопроводительном письме есть. Капитан Северцев из тринадцатой армии писал сопроводительное от руки и фамилию указал.

Он захлопнул блокнот.

- Он, между прочим, в сентябре получил майора.

Я сидел на бруствере немецкой траншеи, над Днепром, на четвёртые сутки после переправы, и почему-то самым сильным чувством в тот момент была радость за Северцева.

Совершенно неуместная, тихая и очень тёплая.

- Он жив?

- Жив и здоров, - подтвердил подполковник. - Служит там же. Мне про вас, собственно, он и написал, когда узнал, что я еду на этот участок.

Он поглядел на реку.

- Ковалёв, я вам сейчас задам один вопрос, а вы отвечайте не спеша.

- Слушаю, товарищ подполковник.

- Вот вы за лето написали две бумаги, и обе оказались дельные. Скажите мне: почему их писать больше некому?

Я подумал.

Долго - минуты три, и Астахов не торопил.

- Потому что тот, кто может написать, не имеет времени, - выговорил я наконец. - А у кого есть время, тот не был на объекте.

- Что ещё?

- И потому, что писать нечем и некогда. У нас в батальоне бумага - это дефицит, товарищ подполковник. Мне в июне первые двадцать листов подарил капитан Северцев из своего запаса. До этого я чертил на обёртке от концентрата.

Астахов молчал.

- И ещё, - прибавил я. - Ежели человек напишет, как оно было на самом деле, - у него будут неприятности. Потому что «как было на самом деле» почти всегда означает, что кто-то работал неправильно.

- Например, у кого?

- Например, у командира батальона, - обронил я. - Или сам пишущий.

Подполковник повернулся ко мне.

- Вы про себя?

- Про себя, товарищ подполковник. Я в июле написал, что человек погиб по моей вине, потому что я прошёл полосу вчетверо быстрее нормы.

- И что вам за это было?

- Ничего мне за это не было.

- Вот именно, - заключил Астахов. - И это, Ковалёв, хуже всего.

Он поднялся и отряхнул шинель.

- Значит, так. Я тут пробуду четверо суток и уеду. За эти четверо суток вы мне соберёте всё, что у вас есть.

- Что именно, товарищ подполковник?

- Всё, - повторил он. - Записки, тетрадь, черновики, цифры. Хоть на обёртке от концентрата.

Он застегнул шинель.

- И вот ещё что. Я вас не хвалить приехал.

- Я понимаю.

- Не понимаешь, - покачал он головой. - Я приехал потому, что за сентябрь по трём фронтам при форсировании рек инженерные части потеряли столько людей, что цифру мне запретили называть вслух.

Он поглядел на меня.

- И половина этих потерь - не от огня. Половина - от того, что люди не умели того, чему их никто не учил.

Он пошёл по траншее и обернулся:

- Так что собирайте. Мне нужна не ваша храбрость, Ковалёв. Мне нужны ваши семь уступов и наклонные колья.

Собирал я двое суток.

Собирать оказалось нечего.

То есть в голове было много, а на бумаге - почти ничего: тетрадь с двадцатью пятью пунктами «чего делать нельзя», двенадцать страниц про склон и обрывки записей на всём, что подворачивалось под руку.