"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 740

***

Мель на схему нанесли в ту же ночь.

Вторая волна на следующие сутки прошла западнее её на двести метров, и потерь на воде у них было втрое меньше, чем у нас.

Про это потом написали в донесении.

Про то, что мель нашёл раненый сержант из первого батальона, которого вынесло на полторы версты вниз, - не написали.

Так оно обычно и бывает.

Луконина отправили на левый берег той же ночью, с порожним понтоном.

Я его провожал.

Он сидел на носу, привалившись к борту здоровым плечом, и глядел на воду, и понтон стоял у берега минут двадцать, покамест грузили ещё троих раненых.

- Ковалёв.

- Слушаю.

- Ты глину свою тут строить будешь?

Я не сразу понял, о чём он.

- Какую глину?

- Обрыв, - он мотнул головой в сторону склона. - Ты в Карачеве строил, и вон чего вышло. Тут построишь?

- Тут не из чего. Тут вся глина уже настоящая.

Луконин помолчал.

- Тогда людей учи на настоящей, - обронил он. - Покамест стоим.

- Луконин, тут стреляют.

- Тут завсегда стреляют, - он поморщился и переменил положение. - Ты, минёр, вот чего не понимай неправильно. Я тебе не советую, я тебя прошу.

Он поглядел на меня.

- У меня из роты девятнадцать человек. Их сейчас растащат по подразделениям, потому что роты как таковой нету. И они пойдут к чужим командирам, которые про твои номера и про счёт вслух слыхом не слыхали.

- И что ты хочешь?

- Чтоб ты их за неделю прогнал по своему порядку. Всех девятнадцать.

Понтон качнуло - занесли последнего раненого.

- Прогоню, - пообещал я.

- Ты не «прогоню», ты запиши, - потребовал Луконин. - У тебя тетрадка есть, вот и запиши: девятнадцать человек. Ты, я гляжу, чего записал, то и делаешь.

Я достал тетрадь и записал при нём, при свете чужой коптилки.

Он проследил, как я пишу, и только тогда откинулся к борту.

- Вот теперь ладно.

***

Понтон отвалил от берега в третьем часу.

Я стоял и глядел ему вслед, покамест он не пропал в темноте, и думал о том, что этот человек за месяц не сказал мне ни одного доброго слова и что при этом он единственный, кто ходил на мои занятия каждый день.

Из девятнадцати я потом прогнал семнадцать.

Двоих не успел: их забрали в стрелковую дивизию восьмого числа, до того, как я собрал группу.

***

Пятого октября плацдарм стал похож на что-то «наше».

За трое суток на него переправили две стрелковые роты, батарею сорокапяток на плотах, шесть станковых пулемётов и полевую кухню, отчего впервые за неделю появился горячий приварок.

Появились и потери другого рода.

Немцы, которые первые двое суток нас будто не замечали, на третьи опомнились и начали работать по плацдарму методично - не атаками, а огнём: миномёты с закрытых, гаубицы из глубины, дважды в день авиация.

Копали мы теперь круглосуточно.

Копали в глине, и глина держала плохо: стенки плыли, приходилось крепить плетнём, а лозу возить с левого берега, потому что на плацдарме её не было.

Занятия я начал шестого, на рассвете, и место выбрал такое, что Севрюк, когда узнал, полчаса не мог решить, отменять или нет.

Я взял под них тот самый склон, по которому мы поднялись.

Не весь - нижние восемь метров, у самой воды, там, где обрыв уходил за выступ и не просматривался с немецкой стороны. Кусок был неудобный, зато свой: та самая глина, те самые песчаные прослойки, та самая осыпь, которая держит нажим и не держит опору.

Первую группу привёл Ткаченко - семерых из луконинской роты.

Они пришли злые.

Люди, четверо суток просидевшие на плацдарме под миномётами и потерявшие три четверти роты, шли на занятия примерно с тем чувством, с каким идут к зубному.

- Товарищ старший сержант, - не выдержал один из них, здоровый, с забинтованной кистью. - А это обязательно?

- Нет.

Он опешил.

- Как это нет?

- Так. Приказа на это нету, я его не выпрашивал, - я показал на склон. - Кто не хочет - пусть идёт спать, я никому не доложу.

Они переглянулись.

- А чего тогда собрали?

- Затем, что вас через неделю раскидают по чужим взводам. И там будет свой командир, и он про эту глину знать не будет.

Здоровый поглядел на склон.

- Дык мы по ней уже лазали, - обронил он. - Третьего числа.

- Ты лазал?

- Не я. Наши лазали, у оврага.

- И как оно?

Он помолчал.

- Плохо, - выговорил он наконец. - Мы там четверых потеряли. Двое сорвались, двоих сверху сняли, покамест они висели.

- Вот с этого и начнём, - обронил я. - Почему сорвались?

- Дык глина.

- Глина у всех одинаковая. Отчего один срывается, а другой нет?

Он не ответил.

И вот тут я в первый раз применил то, чему меня учил Панкратов на карьере в июле, - только наоборот.

Панкратов не объяснял. Он давал человеку сделать неправильный вывод и молчал.

- Иди, - велел я здоровому. - Восемь метров вверх. Работай как умеешь.

Он полез.

Прошёл три метра и поехал - ровно так, как я и ждал: почувствовал, что нога уходит, и сел на пятки.

Съехал он метра на полтора, ободрал ладони и обозлился окончательно.

- Ну и чего? - окликнул он снизу.

- Ничего. Теперь скажи, чего ты сделал, когда почувствовал, что едешь.

Он подумал.

- Дык ничего не сделал. Оно само.

- Ты сел.

- Ну сел.

- А почему сел?

- Дык чтоб ниже быть! - он развёл руками. - Оно ж понятно: ниже - устойчивей.

- Ниже - устойчивей на твёрдом, - ответил я. - А на глине пятка режет мокрый слой и уходит. Ты сел и сам себя спустил.

Он поглядел на свои ладони.

- И чего надо было?

- Встать на носки и не двигаться три секунды. Она держит три секунды, за это время можно перенести вес.

- А ежели не удержит?

- Тогда съедешь, - не стал я обманывать. - Только съедешь на полметра, а не на полтора.

Он полез второй раз.

Проехал, встал на носки, замер - и удержался.

И вот тут вся семёрка перестала быть злой.

Дальше пошло легче.

За шесть дней через этот кусок склона прошли семнадцать человек луконинской роты, потом двадцать из нашего батальона, потом стали приходить чужие - из стрелковой дивизии, потому что им тоже надо было ходить вверх-вниз по этому берегу с ящиками.

К десятому числу я перестал считать.

Занятия шли по два часа на рассвете, покамест немецкая авиация не летала, и никакого приказа на них так и не было.

Севрюк про них знал и молчал.

А один раз пришёл и просидел на камне у воды всё занятие, не вмешиваясь, и ушёл, ничего не сказав.

***

Шестого числа меня вызвал Гурьянов.

Он переправился накануне ночью и разместился в немецком блиндаже среднего яруса - там, где до нас сидел наблюдатель.

Блиндаж был хороший: накат в три слоя, сухо, и на стене осталась приколотая кнопкой открытка с видом какого-то города с башней.

Гурьянов её не снял.

- Ковалёв, садись, - приказа он.

Я сел на снарядный ящик.

Комбат был чисто выбрит, что после четырёх суток на плацдарме выглядело почти вызывающе, и от него пахло мылом.

- Ты бумагу писал? - начал он.

- Писал, товарищ майор. Лейтенанту из разведотдела, в ночь на третье.

- Я её читал, - сообщил он.

Он выложил на ящик стопку листов.

Моих - я узнал почерк и кривые строчки.

- Двенадцать страниц, - обронил Гурьянов. - Про склон, про верёвку, про колья, про то, сколько чего надо на батальон. Я вчера показал комбригу.

- И что комбриг?

- И комбриг спросил, кто такой Ковалёв.

Он побарабанил пальцами по стопке.

- А я ему ответил, что Ковалёв у меня отстранён от командования взводом с шестнадцатого сентября.

Я молчал.

- Он спросил за что, - продолжал комбат.

- И что вы сказали?

- Правду сказал, - не стал смягчать Гурьянов. - Что человек полез проверять вход на восьмидесятой секунде и что у меня из-за этого один двухсотый.

Он помолчал.