"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 718
- Простыну, что ли?
- Не простынешь, - он затянулся. - А привычка дурная. Ты потом на морозе так сядешь.
Он поглядел на карточку у меня в руках.
- Ты, старший сержант, вот чего не думай, - успокоил он. - «Ограниченно годен» - это не приговор, это моя подпись под моими цифрами. Я тебе взвесил и померил, а решать будет Гурьянов, и он на мои бумаги плюёт с высокой колокольни.
- И часто плюёт?
- Через раз, - усмехнулся врач. - Он у меня в июле одного взял, у которого одна почка. Я на него рапорт написал, а он мне ответил, что человек с одной почкой прошёл полосу за семь двадцать, а я за сколько?
Он усмехнулся и бросил папиросу.
- Так что ты не хорони себя раньше времени. Ты полосу пройди.
- Я её не пройду, товарищ капитан.
- Знаю, - не стал спорить капитан. - Ни один новый её с первого раза не проходит. Тут вопрос не в том, пройдёшь ты или нет. Тут вопрос в том, как ты будешь не проходить, - добавил он, и смерив меня слегка насмешливым взглядом, вернулся в палатку.
***
Решал майор Гурьянов.
Он вызвал меня в тот же день, после обеда, и я нашёл его не в землянке, а на пне у входа, где он сидел и чистил ППШ.
Комбат был высокий, сухой, лет тридцати пяти, с бритой головой и длинным белым шрамом через всю левую кисть. Я потом узнал, что это не осколок, а собственная лопата.
- Ковалёв? Садись, чего стоять.
Я сел на второй пень.
Он не поднял головы. Прогнал ершом ствол, посмотрел на свет, отложил.
- Двести тридцать пятый отдельный сапёрный. Тринадцатая армия. Курская дуга, Орёл.
- Так точно, товарищ майор.
- Медаль за что?
- За разминирование объекта в июне, - доложил я.
Гурьянов протёр затвор ветошью и осмотрел его с обеих сторон.
- Что за объект?
- Дорога через хутор. Под полотном был заложен погреб.
- И сколько там было?
Я назвал.
Комбат перестал протирать затвор.
Поднял голову - впервые за разговор - и посмотрел на меня. Глаза у него были светло-серые и очень неподвижные.
- Это ты нашёл?
- Нашёл я, - уточнил я. - Снимал капитан Северцев из инженерного отдела армии.
- А ты что делал?
- Держал фонарь и подавал.
Гурьянов положил затвор на колено.
- Врач написал «ограниченно годен».
- Так точно.
- Ты знаешь, что я с такими бумагами делаю?
- Не знаю.
- Отправляю обратно, - он щёлкнул затвором. - У меня укомплектованность батальона шестьдесят один процент. Мне некогда возиться с ограниченно годными, у меня их и так двое, и оба на кухне.
Он поднял автомат и приложил к плечу, проверяя.
- А тебя не отправлю.
- А меня почему оставляете?
- Потому что тебя мне прислали не по разнарядке. Тебя мне прислали именной бумагой из инженерного управления фронта, и в бумаге стоит подпись, которую я до сегодняшнего дня видел один раз в жизни.
Он опустил автомат и повернулся ко мне всем корпусом.
- Так что ты за птица, старший сержант?
Я подумал, что ответить.
- Я сапёр, товарищ майор, - отозвался я.
Гурьянов усмехнулся - одним углом рта, коротко.
- Тут все сапёры, - отрезал он. - Тут, Ковалёв, тысяча четыреста сапёров, и у каждого второго награда. Ты мне другое скажи: ты через ров с полной выкладкой прыгнешь?
- Не знаю, товарищ майор. Врать не стану.
Он помолчал.
- А вот это, - произнес он. - Вот это мне в тебе понравилось. Что ты не сказал «прыгну».
Он поднялся, закинул автомат на плечо и отряхнул колени.
- Полоса завтра в шесть, - распорядился он. - Пойдёшь со всеми. Не пройдёшь - пойдёшь послезавтра. Не пройдёшь через неделю - отправлю обратно, и никакая именная бумага тебе не поможет, я на неё отпишусь в двух строчках.
- Есть пройти полосу, товарищ майор.
- И вот ещё что.
Он остановился и оглянулся.
- У меня во втором взводе третьей роты нет командира. Убило двадцать восьмого, на занятиях, при подрыве.
- На занятиях?
- На занятиях, - подтвердил Гурьянов ровно. - У меня за месяц формирования девять человек. Это, если тебе интересно, ниже среднего по бригадам.
Он пошёл к землянке.
- Взвод примешь после полосы. Если пройдёшь, - произнес он, и еще раз посмотрел на меня, а затем хмыкнул и покачал головой.
***
Нагрудник мне выдали вечером.
Старшина роты - огромный дядька с рябым лицом и с ключами на поясе, вытащил из ящика две железные пластины, соединённые ремнями, и бросил на стол.
Пластины грохнули.
- Мерь на себя.
Я взял.
Он был тяжелее, чем я думал.
Не по весу - по ощущению. Три с половиной килограмма - ерунда, я ящики по двадцать таскал. Но эти три с половиной висели спереди, на плечах и на груди, и центр тяжести уходил вперёд и вверх, и от этого сразу менялось всё: как стоишь, как поворачиваешься, куда девать руки.
Верхняя пластина закрывала грудь и живот. Нижняя, на шарнирах, - низ живота.
- Затягивай ремни, - распорядился старшина. - Туже. Ещё туже, не жалей. Он должен на тебе сидеть, а не болтаться, а то он тебе на бегу все рёбра пересчитает.
Я затянул.
- Теперь присядь.
Я присел. Нижняя пластина упёрлась в бёдра и не пустила.
- Так и должно, - он обошёл меня кругом, подёргал за верхний ремень. - Теперь ложись.
Я лёг на дощатый пол.
И понял, во что вляпался.
На животе в нём лежать нельзя.
То есть можно - но грудь оказывается поднятой над полом сантиметров на восемь, и ты лежишь не плашмя, а на железном коробе, как перевёрнутая черепаха. Прижаться к земле не получается. Локти разъезжаются.
А ползти я не смог вообще.
Попробовал раз, второй, третий. Пластина скребла по доскам и зарывалась передним краем.
- Товарищ старшина, а как в нём ползать?
- Чего-о?
- В нём же не поползёшь.
- А ты не ползай, - отрезал он и забрал у меня ремни.
- Я сапёр. Мне ползать положено.
Старшина сложил нагрудник в ящик и захлопнул крышку. Ключи на поясе звякнули.
- Ползают сапёры, - согласился он. - А тут, сынок, штурмовая. Тут не ползают, тут бегают. Ползать будешь, когда обратно переведут.
Он поглядел на меня и, кажется, пожалел о сказанном.
- Ты не серчай, - уступил он. - Я тут третий месяц, я уже привык. Ты, главное, полосу пройди, а там разберёшься.
***
Ужинали мы в тот вечер в темноте, потому что кухня опоздала.
Я сидел на бревне у палатки, ел пшёнку из котелка и разглядывал бригаду.
Разглядывать было что.
Первое, что бросалось в глаза, - здесь никто не сидел просто так.
В двести тридцать пятом человек, у которого выдалось свободных полчаса, ложился. Это был закон, и это было правильно: ложись, покуда дают, потому что через полчаса погонят.
А тут не ложились.
Двое у соседней палатки перебрасывались учебной гранатой - деревянной болванкой с ручкой, - перебрасывались молча и очень быстро, стоя шагах в пяти друг от друга. Один ронял - и оба начинали заново, не говоря ни слова.
Трое у костра вязали узлы. На верёвке, на ощупь, с закрытыми глазами. Тот, у кого выходило медленнее, отдавал второму папиросу.
А у турника, который я видел днём, в полной темноте кто-то подтягивался, и слышно было только, как поскрипывает труба.
Я доел, вытер котелок хлебной коркой и подсел к тем, кто вязал узлы.
Они подвинулись, не спросив, кто я.
- Слышь, - окликнул тот, что постарше. - А ты откуда прибыл-то?
- Из-под Орла. Двести тридцать пятый отдельный сапёрный.
- Дивизионный, что ль?
- Армейского подчинения.
Он покивал, накидывая петлю.
- Понятная история. У нас тут таких половина, все из дивизионных да армейских, - он затянул узел и подёргал. - Ты вот чего, друг, послушай доброго совета, покамест тебя никто не слышит.
- Слушаю тебя внимательно.
- Ты про свою прежнюю службу тут не рассказывай.
- А почему не рассказывать?
- А потому, что тут все были где-то, - он распустил узел и начал сызнова. - Тут, знаешь, у каждого второго Сталинград, у каждого третьего Ржев, а у Луконина, говорят, вообще финская, хотя по годам не сходится. Начнёшь рассказывать - тебя слушать не станут, а начнёшь молчать - сами спросят.