"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 717

Потому что люди вернулись.

Они жили в погребах и в землянках, вырытых на месте огородов. Из ям торчали жестяные трубы, из труб шёл дым. На третьи сутки я насчитал за один час одиннадцать таких дымков, а затем бросил это занятие.

У обочин стояли бабы и менялись.

Не продавали - менялись. Варёная картошка на махорку, махорка на соль, соль на что придётся. Когда колонна вставала, они подходили к бортам и глядели снизу вверх, и одна на второй день спросила у меня, не из-под Ливен ли я и не встречал ли Николая Прошина, тридцать девятого года призыва.

Я сказал, что не встречал.

Она кивнула и отошла - так, будто ждала именно этого ответа, так как получала его уже сотый раз.

А через полверсты у обочины стоял покосившийся столб с прибитой поперёк доской, и на ней углём, крупно, было выведено: «Мама я жив ищи Веру у тёти Поли». Ни фамилии, ни числа.

Таких досок я потом за три года насмотрелся на всех дорогах от Орла до Германии.

- Слышь, сапёр, - обернулся ко мне шофёр на очередной остановке. Он был пожилой, с рыжими прокуренными усами, и всю дорогу разговаривал сам с собой. - А ты чего один едешь? Тебя чего, наказали?

- Перевели меня, - честно ответил я.

- Это куда ж тебя?

- В бригаду. Штурмовую инженерно-сапёрную.

Шофёр помолчал, разглядывая меня через плечо.

- Это которые в железе ходят? - уточнил он.

- Говорят, в железе, - кивнул я.

- Ага, - он сплюнул в глину и полез в кабину. - Ну, езжай. Я их видал под Кромами, в июле. Они там дот брали, я мимо проезжал.

- И как оно вышло?

- Да никак, - отмахнулся шофёр. - Взяли и взяли, - он захлопнул дверцу и высунулся в окно. - Только их туда двадцать два человека пошло, а обратно я насчитал одиннадцать. Я, конечно, мог обсчитаться, я на ходу это делал, - добавил он, но я почему-то был уверен, что именно так все и было.

***

Бригада стояла в лесу под Карачевом, и первое, что я увидел, был турник.

Не палатки, не машины, не часовой. Турник.

Он был вкопан прямо у въезда, на утоптанной до каменной твёрдости площадке, из двух ошкуренных сосновых столбов и куска водопроводной трубы, отполированной ладонями до зеркального блеска.

Под перекладиной в глине была вытоптана канавка - от тех, кто спрыгивал. Не ямка, а именно канавка, в два сапога шириной. Значит, прыгали сюда сотнями и не первую неделю.

На нём висел человек и подтягивался.

Медленно, ровно, без рывка, с полной паузой внизу. Пока полуторка разворачивалась и я слезал через борт, он сделал восемнадцать раз, спрыгнул, встряхнул кистями и пошёл прочь, ни на кого не глядя.

- Тебе куда? - окликнул боец у шлагбаума.

- В штаб, по предписанию, - отозвался я.

Он оглядел мою скатку, вещмешок, медаль на гимнастёрке и, кажется, остался чем-то недоволен.

- Иди прямо, потом налево, землянка с трубой, - объяснил он. - Только ты не спеши радоваться.

- А чего мне радоваться? - не понял я.

- Дык медали, - буркнул он и отвернулся.

***

Штаб был в землянке.

Писарь взял предписание, прочитал его дважды, отложил и не глядя потянулся за журналом.

- Ковалёв. Первый батальон, третья рота. Комиссия завтра в восемь.

- Какая ещё комиссия? - не понял я.

Он поднял голову, и на лице у него появилось выражение, которое я потом видел в этой бригаде раз двести: смесь сочувствия и любопытства.

- Обыкновенная, - пояснил он. - Врачебная.

- Я по предписанию, - напомнил я. - По именному.

- Все по предписанию, - не поднял головы писарь. - Комиссия завтра в восемь, палатка у медпункта. Голым по пояс, портянки перемотай свежие. Вчера одного за портянки завернули и обратно отправили, я сам бумагу выписывал.

Ночевал я в палатке на двадцать человек.

Спали на нарах в два яруса, было тесно и душно, пахло сапогами, махоркой и ружейным маслом. Всю ночь кто-то в дальнем углу кашлял, глубоко и надсадно, и всю ночь никто ему не сказал ни слова, из чего я понял, что он кашляет тут не первую неделю.

Я лежал на верхних нарах, у самого брезента, и слушал.

Разговоры были не такие, как в двести тридцать пятом.

В батальоне говорили про еду, про дом, про то, кого куда перевели и кто чего слышал про наступление. Тут говорили про полосу.

- ...я тебе говорю, через ров он с полной не сиганёт.

- Сиганёт, куда денется, - не уступал первый.

- С нагрудником-то? - усомнился второй.

- С нагрудником, положим, не сиганёт, - согласился первый голос. - Только он его и не наденет. Он его снимает и в зубах несёт, я сам видал в среду.

- Так это ж не считается! - возмутились в темноте.

- А ты Луконину скажи, что не считается. Ты подойди и скажи.

Кто-то в темноте хмыкнул.

Я лежал у брезента и думал про то, что мне девятнадцать лет.

Точнее, что телу моему девятнадцать лет.

Тело это досталось мне четырнадцатого июня, и с тех пор я его кормил чем придётся, спал в нём по четыре часа и таскал на нём ящики. Оно окрепло: на руках появилось что-то похожее на мышцы, ладони задубели, я перестал задыхаться на подъёме и мог теперь пройти двадцать километров и не сдохнуть.

Но роста в нём было метр шестьдесят восемь, и весило оно, я думаю, килограммов пятьдесят пять.

А человек на турнике, которого я видел днём, весил килограммов восемьдесят, и все восемьдесят были из мяса.

***

Комиссия была короткая.

Врач - усталый капитан медслужбы с седой щетиной и красными веками - послушал, простукал, велел присесть двадцать раз, посмотрел зубы, посмотрел глаза, помял живот.

Потом взял мою карточку и стал в неё что-то писать.

Писал долго.

- Товарищ капитан, у меня что-то не так?

Он положил карандаш и откинулся на табурете.

- Вес у тебя, - уронил он. - Пятьдесят четыре килограмма, - перечислил врач. - Рост сто шестьдесят восемь. Возраст девятнадцать.

- И что с того, товарищ капитан?

- Ковалёв, вы вообще понимаете, куда вы приехали?

- В штурмовую бригаду, товарищ капитан.

- В штурмовую бригаду, - согласился врач. - А знаете, сколько весит выкладка штурмовика?

Я не знал и сказал об этом.

Капитан загнул палец.

- Нагрудник - три шестьсот. Автомат с боекомплектом - шесть. Гранаты - четыре, а бывает и шесть. Заряд - от восьми до двенадцати, смотря какой. Плюс лопата, ножницы, кошка, шнур, фляжка и всё то, что человек по дурости берёт с собой сверх положенного.

Он разогнул пальцы.

- Двадцать пять - тридцать килограммов. Постоянно, а не на переходе. И с этим надо бежать четыреста метров, прыгать через ров и лезть в окно на высоте двух метров.

- Понял вас, товарищ капитан.

- Ничего вы не поняли, - он отодвинул карточку. - У вас это половина собственного веса. У Луконина, для сравнения, треть. Разница не в том, что ему легче. Разница в том, что вы через восемь минут упадёте, а он через сорок.

Я стоял.

Он поглядел на меня и вздохнул.

- Ограниченно годен, - подытожил он. - Я вам так и напишу. А дальше решать не мне, и, честно скажу, я вам не завидую.

Из палатки медпункта я вышел с карточкой, на которой стояло «ограниченно годен», и с полным пониманием, что это конец.

***

Я стоял перед палаткой минут пять.

Есть такое состояние, которое я в первой жизни знал по служебным разбирательствам, а тут узнал заново: когда решение уже принято не тобой, и сделать ничего нельзя, и от этого наступает странная лёгкость.

Я сел на ящик у медпункта и стал думать, что буду делать, когда меня отправят обратно.

И понял, что мне некуда возвращаться.

Двести тридцать пятый уходил на переформирование. Панкратов оставался при штабе. Прохоров уехал к Северцеву. Гурьев принял мой взвод. Прокудин, ливенские, Тагир - все они были при деле, и место моё там было занято.

А тут меня не хотели.

- Не сиди на железе.

Я поднял голову.

Надо мной стоял тот самый капитан медслужбы. Он вышел покурить и держал папиросу в кулаке, по фронтовой привычке, хотя стояло утро и прятать огонёк было не от кого.