"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1270
В руках у неё была кукла. Та самая, обгоревшая по краям, с нарисованными углём глазами и нитяными волосами. Которую Зураб когда-то вырезал для своей погибшей дочери Любавы. Которую он после долгих месяцев молчания отдал Ладе — как символ того, что даже после самой страшной потери можно снова научиться любить.
Девочка протянула её Зурабу.
— Дядя Зураб, — прошептала она, её голос дрожал. — Ты... ты поправишься. Агафья тебя вылечит. Она всех лечит. Пожалуйста...
Он с трудом повернул голову. Его глаза, залитые кровью, нашли Ладу. Потом — куклу. И по его лицу пробежала тень узнавания. Он узнал этот обгоревший край, эти нарисованные углём глаза. Узнал свою работу, свою память, свою любовь.
Он взял куклу. Нежно, как когда-то брал на руки свою дочь. Его пальцы, грубые и мозолистые, привыкшие держать молот и топор, сейчас двигались с удивительной осторожностью. Он погладил её обгоревшие волосы, провёл пальцем по нарисованным глазам. И что-то прошептал — так тихо, что никто не услышал. Может быть, имя. Может быть, молитву. А может быть, и прощание.
— Я иду к ним, девочка, — сказал он, его голос был слабым, но в нём ещё теплилась жизнь. Каждое слово давалось ему с огромным трудом. — К Дарине... к Любаве... к моим родителям... Я иду к ним. Скажи... Лексу... спасибо... за всё... за второй шанс обрести друзей... и семью... Ты... ты была мне... как дочь...
Он протянул куклу обратно Ладе. Девочка взяла её, прижала к груди так сильно, что костяшки пальцев побелели. По её щекам текли слёзы — крупные, горячие, — но она не плакала в голос. Не так, как плачут дети. Она просто смотрела на Зураба, в её глазах была такая боль, что даже Агафья, стоявшая рядом, отвернулась, утёрла глаза фартуком.
И тогда Зураб, собрав последние остатки своих сил, поднялся.
Он встал — шатаясь, хватаясь за стену, оставляя на камнях кровавые следы. Его тело отказывалось слушаться, но его дух был сильнее погибающей плоти. Поднял свой топор, который кто-то — может быть, Грым, может быть, один из сталкеров — бросил рядом. Сжал его обеими руками. Топор весил как гора, но он поднял его. Поднял, потому что не мог умереть лёжа.
— Я... воин... Ингрии... — прохрипел он. Его голос был едва слышен, но в нём звенела сталь. — Я... кузнец... своего счастья... Я не умру... лёжа...
Он сделал шаг вперёд. Ещё один. И ещё. Он шёл обратно к пролому, откуда доносились звуки битвы. Он хотел умереть в бою. Хотел умереть так, как умирали его предки — с оружием в руках, лицом к врагу.
Но всё же силы оставили его. Он и так сделал невозможное.
Зураб рухнул. Его топор выпал из его рук и зазвенел о камень, уже окончательно, уже навсегда — долгий, прощальный звон, он тоже прощался со своим хозяином и другом. Он упал лицом вперёд — так, как падают воины. На поле боя. В последний раз вздохнул, выдохнув облачко пара, и затих навсегда.
Лада стояла над ним, прижимая куклу к груди. Её плечи вздрагивали, но она так и не издала ни звука. Барс, огромный лохматый пёс, подошёл, лёг рядом с телом Зураба, положив голову на лапы. Он не скулил, не выл — просто лежал, глядя на мёртвого друга жёлтыми немигающими глазами. Агафья перекрестилась, прошептала молитву Кователю. Шило, приковылявший во двор, снял шапку и опустил голову, отдавая дань уважения храброму воину и, главное, хорошему другу.
А в небе над горами гремели взрывы, и сотни людей, эльфов и не только, продолжали убивать друг друга, не зная, что только что ушёл один из лучших.
В это время где-то там далеко, в Пылающих степях, в лагере Прайда Ледяного Пламени, Крэш сидел у костра и внимательно смотрел на запад.
Небо за горами озаряли багровые сполохи. Не закат — эхо битвы. Взрывы, магические разряды, горящие укрепления — всё это отражалось в облаках, создавая жуткую, но завораживающую картину. В воздухе пахло гарью, хотя до поля боя было очень много много лиг.
Рядом с вождём сидел молодой драконид, едва достигший боевого возраста. Его чешуя ещё не огрубела, а на поясе висел первый трофейный коготь — он убил своего первого врага всего месяц назад. Он смотрел на запад с тревогой и любопытством.
— Вождь, — сказал он, не отрывая взгляда от багровых сполохов. — Эльфы просят подмоги. Гонцы от Кровавого Когтя прискакали. Говорят, человек ломает их магию. Их глушители работают направленно, бьют точно по магам. Если мы не поможем...
— Если мы не поможем, — перебил Крэш, — эльфы проиграют. — Он усмехнулся, обнажая клыки. — Я всегда говорил, что их магия — как костёр: пока дрова есть — горит. А дрова кончились.
— Но, вождь... они же наши союзники. Мы связаны договором...
— Договором? — Крэш рассмеялся низким, гортанным смехом. — Договор, который они навязали нам силой, — это не договор. Это рабство. Мы не рабы. Мы — свободные охотники. И мы не пойдём умирать за тех, кто презирает нас.
Молодой драконид замолчал, в его глазах читалось сомнение.
— Мы сидим и ждём, — продолжил Крэш, глядя на запад. — Кто победит — к тому и присоединимся. Это закон степи. Сильный выживает, слабый умирает. Если Лекс победит — мы заключим с ним союз. На равных. Если проиграет... что ж, значит, он не был достаточно силён.
— А если эльфы победят? — тихо спросил молодой драконид. — Что мы им скажем?
Крэш посмотрел на него. Его единственный глаз сверкнул.
— Тогда мы скажем, что просто не успели. Степь большая, идти долго. Они поверят. Или сделают вид, что поверили. Им будет не до нас — слишком много потерь.
Он взял с земли кувшин с кислым вином, смешанным с кровью, поднял его.
— А пока... налей мне крови, мальчик. И пусть воины поют. Сегодня мы празднуем. Завтра — посмотрим.
Молодой драконид кивнул, поднялся и пошёл к шатрам. А Крэш остался сидеть у костра, глядя на багровые сполохи в небе. И никто не знал, о чём он в данный момент думает. Может быть, о том, что когда-то давно, в Мёртвом ущелье, человек по имени Клык спас ему жизнь. Может быть, о том, что долги всё же нужно платить. А может быть — просто о том, что завтра будет новый день, и нужно быть готовым ко всему.
Костёр потрескивал, искры взлетали в ночное небо, и где-то далеко на западе продолжали умирать разумные.
Лекса втащили за стены через несколько минут после гибели Зураба.
Грым и Грук осторожно опустили его на землю у внутренней стены, подальше от стрел и магии. Серафима, шатаясь от усталости, опустилась рядом. Её золотой купол погас — силы кончились. Она тяжело дышала, по её лицу текли струйки пота, смешанные с кровью.
— Он дышит, — сказал Грым, проверяя пульс. — Но почему-то не приходит в себя. Эта проклятая магия вырубила его надолго. Если бы не Серафима...
— Дай ему время, — ответила Серафима. Её голос был слабым, но твёрдым. — Он выкарабкается. Он всегда выкарабкивается. Ты же знаешь его. Он слишком упрям, чтобы так просто умереть.
Айрин опустилась рядом с Лексом. Её лицо было бледным, а руки дрожали — не от страха, от усталости. Она взяла его за руку и сжала. Рука была холодной, но пульс был — слабый, неровный, но бился.
— Лекс, — прошептала она. — Пожалуйста... очнись. Ты обещал вернуться. Ты обещал. Да ты вернулся, но не так. Не хочу!
И в этот момент он открыл глаза.
Это произошло внезапно. Сначала дрогнули ресницы. Потом пальцы, лежавшие на снегу, сжались в кулак. Закашлялся — долго, мучительно, выплёвывая кровь и эфирную гарь. Его тело содрогалось, лёгкие горели, но он заставлял себя дышать.
— Где... — прохрипел он, с трудом фокусируя взгляд. — Где Айрин?
— Здесь, любимый, я здесь рядом, — ответила она, опускаясь рядом и помогая ему сесть. — Ты жив. Ты вернулся. Ты сделал это, Лекс. Нергал пала. Системы базы заработали. Мы держимся.
Лекс с трудом сел. Его голова раскалывалась, перед глазами плыли тёмные пятна, но он заставил себя осмотреться. Битва. Они на базе. Стены в проломах. Дым. Крики. Раненые, лежащие повсюду.
— Мы разбили сердце Нергал, — сказал Грым, подходя ближе. — Она мертва. Или почти мертва. Ты сделал это, Лекс. Ты победил богиню.