"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1245

— Айрин... — прошептал Радим, но в его голосе уже не было ни какой надежды.

— Молчи. — Она отвернулась, не в силах больше смотреть на него. — Уведите его. И остальных. Всех, кто поднял оружие против своих. Разместите их во временных камерах. С ними разберёмся позже, когда минует непосредственная угроза.

Радима подняли и уволокли в темноту коридора. Он не сопротивлялся.

Яромир, стоявший в толпе мятежников, медленно отстегнул меч — свой верный клинок, прошедший с ним три войны, — и положил его на пол. За ним — остальные. Один за другим. Тридцать клинков легли на каменные плиты, и звук падающей стали был похож на погребальный звон.

Айрин посмотрела на них, и что-то в её лице дрогнуло. Нет не гнев. Сожаление. Глубокая, горькая печаль.

— Вы верили ему, — сказала она тихо, но каждый услышал. — Вы хотели спасти Ингрию. Я понимаю. И я не осуждаю вас за это. Но предательство не спасает. Оно только губит. Завтра вы будете сражаться — не за Лекса, не за меня, а за всех нас, за ваши семьи, за наше общее будущее. Вы искупите свою вину кровью. Не сколько своей — вражеской. А теперь — идите. Помогите тем, кто ранен. Наведите порядок в зале. И помните, все вы помните: вторая ошибка для вас будет последней. Третьего шанса не получит никто.

Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Её спина была прямой, шаги — твёрдыми. Но Лекс, стоявший в тени у входа в коридор, видел, как дрожат её пальцы, сжимающие рукоять кинжала.

Родиона унесли в лазарет сразу после боя.

Агафья, ворча себе под нос что-то про «дураков, которые вечно лезут под мечи, когда у них всего одна жизнь, и та трещит по швам», перевязала ему плечо. Кость, к счастью, была не до конца сломана, а только треснула — удар дубиной пришёлся по касательной, и мышцы смягчили его. Но синяк расползался по всей груди, от ключицы до рёбер, чёрно-фиолетовым пятном, похожим на грозовую тучу. Дышал Родион с трудом, на каждом вдохе морщась от боли.

— Жить то ты будешь, — буркнула Агафья, затягивая последний узел на повязке. — Но геройствовать больше не советую. Ты не Зураб, чтобы дубины плечом ловить. У тебя кости обычные человеческие, не такие как у кузнецов закаленные. Ещё одна такая дубина — и отправишься к Кователю раньше времени.

— Я и не собирался, — прохрипел Родион. — Просто... так вышло. Я увидел её, увидел эту дубину, которая летела ей в голову, и... всё. Ноги сами понесли.

— «Ноги сами», — передразнила Агафья. — Герой выискался на мою седую голову. Ладно, лежи, не дёргайся. Завтра ещё посмотрю, не загноилась ли рана. А если загноилась — пеняй на себя. Надо было думать, прежде чем под дубины прыгать. Лекс навряд ли будет капсулу на такое тратить

Она вышла, шаркая ногами, продолжая ворчать что-то о «молодёжи, которая сама не знает, чего хочет, только создаёт старикам лишнюю работу».

Дверь скрипнула снова. На пороге стояла Лада.

Она была всё в том же переднике, перепачканном мукой, и прижимала к груди куклу — ту самую, которую Зураб когда-то вырезал для своей погибшей дочери Любавы, а после долгих месяцев молчания, отдал Ладе. Кукла была старой, обгоревшей по краям — она лежала в доме Зураба во время пожара, — с нарисованными углём глазами и нитяными волосами. Но Лада держала её так бережно, будто это было величайшее сокровище в мире. Барс возвышался за её спиной, как мохнатый страж, и его жёлтые глаза внимательно, почти по-человечески, смотрели на Родиона.

— Дяденька Родион, — сказала Лада, подходя к лежанке мелкими, осторожными шагами. — Ты опять дрался.

— Дрался, — согласился Родион, и его губы дрогнули в слабой улыбке.

— Но теперь ты дрался за нас? За тётю Айрин?

— За вас, — подтвердил он. — За неё. За тебя. За Лекса. За всех, кто стал мне... — он осёкся, подбирая слово, — ...дорог.

Лада помолчала, разглядывая его перевязанное плечо и расползающийся по груди синяк. Потом деловито кивнула, словно приняла какое-то важное решение, и протянула ему куклу.

— Пусть она пока у тебя полежит. Для храбрости. Она помогает. Мне всегда помогает, когда страшно.

Родион посмотрел на куклу — старую, обгоревшую, с нарисованными глазами. У него перехватило горло так, что он не мог вздохнуть. Эта кукла была единственным, что осталось у Зураба от его погибшей семьи — от жены Дарины, от дочери Любавы. Он носил её с собой через все битвы, через всю боль, через всю тьму. Он отдал её Ладе как символ — символ того, что даже после самой страшной потери можно снова научиться любить. И теперь эта девочка, которая сама потеряла всё, протягивала куклу ему — бывшему убийце, бывшему предателю, бывшему врагу, который ещё недавно стоял перед ней с ножом.

— Не надо, Лада, — тихо сказал он, и его голос дрогнул. — Она тебе дорога. Она... она от Зураба. От его дочери. Её звали Любава. Зураб вырезал эту куклу для неё, когда она была жива. А потом... потом её не стало. И он отдал куклу тебе. Это очень ценная вещь. Самая ценная на всей базе.

— А ты мне тоже дорог, — сказала девочка, и её голос дрогнул — не от страха, а от чего-то другого, гораздо более сильного и чистого. — Ты не злой больше. Ты наш. Ты закрыл тётю Айрин собой. Если бы не ты, её могли убить. Зураб сказал, что ты спас её. А кто спасает наших — тот сам наш. Пусть кукла тебя охраняет. Она умеет охранять. Она уже охраняла меня, когда было страшно.

Она положила куклу на подушку, прямо рядом с головой Родиона. Её пальчики, маленькие и тёплые, на мгновение коснулись его щеки, Родион почувствовал то, чего не чувствовал уже много-много лет — с тех пор, как его собственная дочь, ещё до войны, до рабства, до всего этого, вот так же касалась его лица перед сном. Прощение.

Вошла Агафья, взяла Ладу за руку.

— Пойдём, касатка. Дядьке отдыхать надо. Ему нужно много спать, чтобы кости срастались. Завтра ещё навестишь, если захочешь.

Лада послушно сползла с лежанки и, шлёпая босыми ногами по каменному полу, направилась к выходу. У двери она обернулась и улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой Родион теперь был готов умереть.

— Выздоравливай, дяденька Родион. Завтра я принесу тебе лепёшку. Сама пекла. Правда, она немного подгорела, но Агафья сказала, что подгорелые лепёшки самые вкусные.

И вышла, а барс.

Барс, проходя мимо лежанки, ткнулся мокрым носом в здоровую руку Родиона — грубо, по-свойски, как старый пёс, признающий своего, — фыркнул и потрусил следом за девочкой. Его когти тихо цокали по камню, и этот звук был самым мирным звуком из всех, что Родион слышал за последние годы.

Родион закрыл глаза. Из-под ресниц выкатилась одинокая слеза, пробежала по виску, затерялась в волосах. Он сжал в пальцах край старой куклы — той самой, что когда-то принадлежала мёртвой девочке, которую он не знал, а теперь охраняла его, живого, — и впервые за долгие, бесконечно долгие годы почувствовал, что он не один. Что он дома.

Поздним вечером, когда все разошлись и база погрузилась в напряжённую, чуткую тишину — ту, что наступает после битвы, когда мёртвых уже оплакали, а раненых перевязали, — Лекс нашёл Айрин на смотровой площадке.

Она стояла, обхватив плечи руками, смотрела в ночь. Туда, где за горами, за лесами, за туманами и снегами, в Стальном Шпиле плела свои интриги Мираэль. Где-то там сейчас Лаэрон, возможно, уже добыл доказательства. Где-то там бароны собирали новую грозную армию. А где-то там боги смотрели на них с высоты и решали, кого покарать следующим.

Ветер трепал её волосы, бросал в лицо колючую снежную крупу. Луны скрылись за тучами — и Аэриэль, и Нуриэль, — и только редкие звёзды смотрели на неё сверху, холодные, равнодушные, вечные. Такие же вечные, как сама боль, которую она чувствовала сейчас.

— Ты справилась, — сказал Лекс, подходя и становясь рядом с ней. Он не обнимал её, не пытался утешить — просто стоял плечом к плечу, и этого было достаточно.

— Я чуть не потеряла их, — ответила Айрин, не оборачиваясь. — Своих же людей. Ингрийцев. Тех, кто клялся моему отцу. Тех, с кем я росла. Радим... — её голос дрогнул, — Радим учил меня стрелять. Он рассказывал мне сказки о великих королях. Он был на моём десятилетии и подарил мне маленький кинжал, который сам выковал. А теперь я приказала заточить его в камеру. Я смотрела ему в глаза, когда он стоял на коленях, и понимала, что он действительно верил, что спасает Ингрию. Он был не злым. Он был... сломанным. Как многие из нас.