"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1225

Она провела пальцем по стене.

— А здесь была лестница в тронный зал. Я помню, как отец нёс меня на руках, когда я ушибла коленку. Я плакала, а он мне говорил: «Дочь короля не плачет при людях. Потерпи, сейчас придём — я сам залечу твою рану». Он всегда сам лечил мои царапины. Говорил, что лекарские настойки — для слабаков.

Она подошла к тронному залу. Дверей уже не было, сгорели, от них остались только петли. Внутри — пустота. Трона не было, исчез — то ли сгорел, то ли вывезли эльфы. На месте, где он стоял, осталось лишь какое-то пятно.

— Здесь отец учил меня держать меч, — сказала Айрин, входя. — Когда мне исполнилось двенадцать, он сказал: «Ты — моя дочь. Ты должна уметь защищать себя». Он вручил мне первый настоящий клинок, сказав: «Никогда не вкладывай меч в ножны, не обтерев его от крови врага и грязи. И никогда не убивай безоружного и невиновного». Я запомнила.

Она опустилась на колени там, где когда-то стоял трон.

— Прости меня, отец. Я не смогла защитить тебя. Я не смогла защитить маму. Я ничего не смогла сделать.

Она поцеловала обугленное пятно, поднялась.

Она нашла свою комнату на втором этаже, куда вела полуразрушенная лестница. Пришлось пробираться с большой осторожностью. Дверь была сорвана с петель и валялась на полу, покрытая слоем сажи. Внутри — запустение. Обои, когда-то нежно-голубые, обвисли клочьями. Кровать сломана, тюфяк сгнил. Окно заколочено досками, но сквозь щели пробивался солнечный свет, рисуя на полу золотые полосы.

Айрин прошла в угол, где когда-то стоял её письменный стол. От стола остались только ножки. Но на одной из них, прибитая гвоздём, висела небольшая деревянная фигурка — волк, вырезанный отцом, когда ей было шесть лет.

Она сняла фигурку, прижала к груди.

— Я жива, папа, — прошептала она. — Я жива, и я борюсь. За Ингрию, за нас всех. Нас так мало осталось. Но я теперь не одна — у меня есть любимый. Его зовут Лекс. Мы вместе возродим Ингрию.

Фигурка была тёплой — от её рук, от её дыхания.

Она оглядела комнату, запоминая каждую деталь. Вот здесь стоял её гардероб — мама собственноручно вышивала на платьях цветы, потому что Айрин не любила простые ткани. Вот здесь — кресло, в котором она читала книги при свечах, когда не могла уснуть. От кресла остался только скелет, когда-то обтянутый дорогой обивкой.

Она подошла к подоконнику. Под слоем пыли, в щели между камнями, заметила что-то маленькое. Подняла. Материнский гребень — серебряный, с инкрустацией, один зуб сломан. Её мать всегда расчёсывала им волосы перед сном, Айрин, маленькая, стояла рядом и ждала, когда мама причешет и её.

— Терпи, дочка, — говорила мама, распутывая узелки. — Красота требует жертв.

Айрин сжала гребень в кулаке, прижала к губам.

«Спасибо, мама. Я сохраню его. И буду помнить каждое твоё слово». Как он сохранился, и никто его не нашёл. Чудо.

Она вышла на балкон, который по какому-то стечению обстоятельств уцелел. Каменные перила обвалились местами, но площадка ещё держалась. Отсюда открывался вид на весь город — на то, что от него осталось.

Чёрные остовы домов, обгоревшие деревья. Улицы, по которым когда-то ходили люди, теперь были завалены щебнем и пеплом. Над мёртвым городом стояла тишина. Такая тишина, что звон в ушах казался громче любого крика.

Айрин стояла, сжимая остатки перил, и смотрела вниз.

— Вот что осталось от Ингрии, — прошептала она. — Пепел и камни. И память, которую никто не может сжечь.

Слёзы текли сами, она не вытирала их. Ветер трепал волосы, бросал в лицо колючую пыль, смешанную с пеплом. Казалось, сама земля оплакивала себя.

Она опустилась на колени прямо на грязь и холодный камень балкона. Закрыла глаза.

— Волки севера, встаём из тьмы, — начала она тихо, но с каждым словом голос крепчал. — За свободу биться рождены. Пусть враги запомнят наши имена, Ингрия была, Ингрия будет, Ингрия жива.

Помолчала, переводя дыхание. А потом запела — не молитву, не заклинание. То, что пели её предки, когда хоронили павших, когда провожали их в последний путь. Ту самую песню, что когда-то бабка напевала ей перед сном, рассказывая о старых королях и великих битвах.

Тихий, надтреснутый голос разносился над руинами, над сгоревшим городом, над всей этой болью и пеплом:

Ночь над горами, темень густа,

Ветер уносит наши слова.

Кто не сломался — тот доживёт,

Кто не боялся — тот не умрёт.

Песня лилась сама собой, слова рождались из памяти, из крови, из самого воздуха, который когда-то был наполнен голосами живых. И вместе с песней приходили лица — тех, кто ушёл, но не исчез до конца. Тех, кто жил в этой земле и этой землёй стал.

Камень хранит тепло наших рук,

Тьма отступает, слышится стук

Сердец, что бьются в такт одному —

Выжить и выстоять в этом аду.

Зураб, стоявший внизу, снял шапку. Один сталкер перекрестился, второй опустил голову. Даже гоблины замерли, не понимая слов, но чувствуя — это что-то очень важное.

Спите, усталые, в каменный сон,

Пусть вам приснится мир без имён,

Где нет ни боли, ни горьких потерь,

Только дорога, и ты ей теперь.

Последние слова повисли в воздухе. Айрин замолчала. Тишина стала опять абсолютной. Казалось, даже ветер притих, слушая.

Только дорога, и ты ей теперь.

Утро настанет, сменится ночь,

Тех, кто остался, не превозмочь.

Мы ещё встретим рассвет впереди —

Ты только веру в себе сохрани.

Она открыла глаза. Перед ней всё ещё были руины. Но теперь она смотрела на них иначе — не как на кладбище, а как на обещание. Ингрия была не в камнях. Ингрия была в тех, кто помнил. В тех, кто пел. В тех, кто не сдавался.

— Поищем тайник, — сказала она, поднимаясь.

Тайник находился под северной башней, как и говорил Эрвин. Но вход был завален камнями — то ли специально замаскировали, то ли насыпались сами. Зураб и сталкеры разобрали завал за час, гоблины помогали как могли — таскали мелкие камни, сверкая глазами.

— Там что, золото? — спросил один из гоблинов.

— Нет, — ответила Айрин. — Чертежи.

— Эх, — разочарованно протянул другой. — Чертежи — это тоже ценно, но золото лучше.

Лестница вниз была крутой, ступени стёрлись от времени. Внизу, в маленькой каменной комнате, стояли сундуки. Сотни чертежей! Оружие Древних, механизмы, карты эфирных потоков, схемы порталов, записи ингрийских мастеров о свойствах металлов и кристаллов.

— Мать честная, — выдохнул сталкер.

— Это только начало, — сказала Айрин, проходя вдоль сундуков. — Здесь то, что наши предки собирали веками. Прятали от эльфов. Каждый чертёж — чья-то жизнь. Каждый свиток — чья-то надежда, что однажды Ингрия окрепнет и восстанет.

Она взяла один из свитков, развернула. Чертеж арбалета — не обычного, а такого, что мог стрелять втрое дальше. Другой — схема подземного хода под Стальным Шпилем. Третий — описание резонансных кристаллов, усиливающих эфирные импульсы. Четвёртый — чертёж портала, не такого, как у Древних, а своего, ингрийского, работающего на кристаллах, которые добывали здесь, в горах.

— Всё это нужно вывезти, — сказала она. — Ничего не оставлять.

— А если не вывезем? — спросил один из сталкеров.

— Тогда уничтожим. Чтобы врагу не досталось. Лучше пусть исчезнет, чем эльфы используют против нас.

Она взяла ещё один свиток, положила в мешок. Потом ещё. Руки дрожали, но она не останавливалась. Каждый свиток был голосом предков. Каждый чертёж — криком «не сдавайтесь».