"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1219

Костёр потрескивал, бросая тени на грубые каменные стены.

— Мы не дикари и не варвары, — сказал Грук, входя в круг света. Голос его был твёрд, как скала. — Мы — оружие, которое выбрало свою сторону.

Орки подняли головы. Молодой воин с перебитым носом, тот самый, что впервые пошёл с Груком в Шпиль на подрыв храма, спросил, нахмурившись:

— Вождь, а если они — Древние — вернутся? Если эти, которые нас создали, придут обратно? Что тогда?

Грук усмехнулся уголком пасти, обнажив клыки. В его единственном глазу блеснул опасный огонёк.

— Тогда покажем им, что сломанное оружие иногда становится опаснее нового. А теперь — молчите. Я думу думать буду.

Орки загудели — одобрительно, глухо, как далёкий гром. Кто-то стукнул топором о камень, кто-то просто кивнул. Они знали: если вождь сказал «думать», значит, решение будет правильным.

Серафима слушала Грыма молча, не проронив ни слова. Её пальцы сжимали амулет на груди — холодный металл, который вдруг стал тёплым. Сначала она подумала, что ей показалось. Но тепло росло. Она почувствовала это сначала как лёгкое покалывание в груди, потом как пульс — ровный, спокойный, как у спящего ребёнка, очень слабый.

Внутри неё, там, где должно было быть сердце, возникло странное ощущение — будто кто-то большой и древний, кто спал очень долго, наконец приоткрыл глаза. Она незаметно опустила взгляд на амулет. Тот слабо светился — золотистым, тёплым светом, которого она никогда раньше за ним не замечала. Не холодным голубым, как обычная магия, и не багровым, как эфирные кристаллы. А золотистым, тёплым — как рассвет над горами, как огонь в очаге, как надежда.

Лекс, сидевший напротив, вдруг поморщился — и включил эфирное зрение. Всего на миг, на одно короткое, выжигающее глазное яблоко мгновение, но этого хватило. Он увидел ауру Серафимы — она была не как у всех других людей. У людей аура всегда тусклая, слабая, почти незаметная на фоне эфирных потоков. У магов — яркая, пульсирующая, переливающаяся цветами. Аура Серафимы не была ни тусклой, ни ровной. Она была… очень сложной по своей структуре. Как сеть из тысяч тончайших эфирных нитей, сплетённых в шестерёнки и кристаллы, в винтики и пружины. В центре этой сети пульсировал сгусток света — белого, чистого, непохожего на магию. Он не жёг, не давил, не требовал. Он просто был.

Лекс зажмурился, отключая дар, и сжал под столом кулак. Боль от эфирного зрения ещё пульсировала в висках, но он не обращал на неё внимания. Серафима подняла на него глаза, и в её взгляде он увидел не вопрос — мольбу: «Пока не спрашивай. Пока не говори. Я сама не знаю, что это. Я боюсь даже думать об этом». Он чуть заметно кивнул — настолько незаметно, что никто из присутствующих не заметил.

Позже, когда совет закончился и люди разошлись — кто в кузницу, кто в казармы, в общем, кто куда по своим делам, — Серафима не пошла к остальным. Она поднялась в свою маленькую часовню. Это был дальний угол главного зала, отгороженный от остального пространства старыми ящиками и тряпками. Здесь пахло воском и сухой мятой. На самодельном алтаре — плоском камне, покрытом выцветшей тканью, — лежал амулет Бога-Механизма, холодный, как всегда.

Она опустилась на колени, прямо на холодный каменный пол, взяла амулет в руки. Закрыла глаза. В часовне было тихо — только где-то далеко, за стеной, слышался стук молота Кор-Дума и чей-то смех.

«Ты всё-таки жив? — спросила она мысленно, обращаясь к тому, кто, возможно, никогда не услышит. — Ты внутри меня? Или я просто сошла с ума? Или это всё же моя вера так сильна, что я сама себя убедила в этом?»

Амулет молчал. Холодный металл не светился, не вибрировал, не подавал никаких признаков жизни. Но внутри неё — там, где пульсировал тот странный, золотистый свет — она почувствовала тепло, спокойствие. Как будто кто-то неизмеримый и древний, как её вера, положил руку ей на плечо.

«Я не хочу быть богиней, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Я не хочу быть аватаром, пророчеством, чем-то, на что будут молиться. Я хочу быть просто Серафимой. Жрицей. Человеком. Я хочу печь хлеб, лечить раненых, молиться тому, кто выше меня. Я не хочу, чтобы на меня молились».

Тепло не ушло. Оно не стало сильнее, не стало слабее. Оно просто было. Как обещание. Как напоминание. Как тихий голос, который говорит: «Ты не одна».

Она поднялась, вытерла слёзы, которых даже не заметила — они текли сами собой, без спроса. Взяла амулет, поцеловала его и повесила на место. «Не знаю, что теперь делать с этой правдой», — думала Серафима, выходя из часовни. Но знала одно: она не должна подвести тех, кто в неё верит. Даже если сама она больше не знает, во что верит. Даже если вера её — это не молитвы богу, а надежда на близких людей.

Пока в командном центре шёл совет, в лазарете базы было тихо. Кристаллы-светильники горели вполнакала — как всегда экономили энергию, берегли каждую искру для более важных дел. Эринния сидела на лежанке, обхватив колени руками. Рядом с ней возился Писк — дроид, которого Грым оставил «присмотреть за девушкой», — перебирал её волосы своими тонкими металлическими манипуляторами, издавая тихое, убаюкивающее жужжание.

Писк был одним из немногих, кто не опасался Эриннии. Кто не смотрел на неё с опаской, не шептался за спиной, не вспоминал, что она когда-то появилась на базе внезапно, после трагических событий. Дроид просто был рядом — и этого было достаточно. Эринния не улыбалась, но и не отстранялась. Она привыкла к жужжанию Писка, к его прикосновениям, к тому, что он иногда приносил ей блестящие камешки или обрывки проволоки — подарки, которые никто другой не ценил.

— Ты хоть сегодня что-то ела, бедовая? — в дверях появилась Агафья с миской дымящейся похлёбки. Старуха была в своём обычном закопчённом фартуке, волосы выбились из-под платка, глаза смотрели, как всегда, с теплотой и участием.

— Немного, — тихо ответила Эринния. — Я… пыталась вспомнить хоть что-то. Но единственное, что помню, — как меня зовут. Эринния. Это моё имя.

— Вот и славно, — Агафья поставила миску на тумбочку, поправила одеяло. — А остальное придёт. Не торопи свою жизнь, она сама всё расскажет, когда придёт время. Не сейчас, так через год. Не через год, так через десять лет. А ты пока ешь, силы нужны, чтобы жить. Ради себя, других и общей цели.

Эринния взяла миску, но не стала есть сразу. Она смотрела на свои руки — на тыльную сторону левой ладони. Там, под тонкой, почти прозрачной кожей, едва заметно пульсировала багровая жилка — остаточный след эфира, память о том, кем она была. Жилка пульсировала в такт её сердцу, словно внутри неё что-то ещё жило своей жизнью. Что-то, что не должно было выжить, но затаилось и выжило. Она быстро накрыла руку другой, чтобы Агафья не заметила. Но старуха даже не смотрела в её сторону — возилась с бинтами на верхней полке.

— Можно я помогу тебе на кухне? — спросила Эринния, поднимая глаза. В её взгляде была робкая надежда. — Мне… нужно чем-то заняться. Не могу просто сидеть и ждать. Хочу быть полезной, а не просто нахлебницей.

— Отчего ж нельзя, милая? — Агафья усмехнулась, обернулась и погладила её по голове. — Пойдём, картошку почистишь к ужину. Только смотри осторожно — нож острый. Порежешь пальцы — сама зашивать не буду. Ниток нет.

Эринния встала, поставила миску на тумбочку. Писк скатился с её плеча — мягко, на своих шести лапках — и побежал за ней, попискивая. Девушка не обернулась, а на руке всё так же пульсировала багровая жилка. Не тёмное, как раньше — другое, чистое. Может быть, надежда.

Когда они вышли в коридор, чтобы разойтись по своим углам — Айрин к себе доделывать отчёты, Лекс — проверять посты, — из бокового прохода выбежала Лада. Девочка была в ночной рубашке, с растрёпанными косичками, в руках она сжимала свою неизменную куклу. Барс, огромный и лохматый, трусил следом, его когти тихо цокали по камню.

— Дядя Лекс, — Лада подняла на него серьёзные, не по-детски взрослые глаза. — Ты злой? У тебя глаза как у голодного волка.