"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1215
Агент Магистериума заметил. Забрал. Обучил. Использовал. Я убила его, когда узнала, что он продал информацию обо мне барону Крейну. Мне было тогда четырнадцать.
С тех пор я не доверяю никому. Никогда».
Мираэль провела пальцем по строчкам, сжигая их мысленно. Положила лист обратно, заперла ящик на ключ, который носила на шее, под одеждой.
— Я ненавижу людей, — сказала она громко, как будто спорила с кем-то невидимым. Встала, прошла к окну — вернее, к стене, где под иллюзией скрывалось окно. Откинула магический полог, и перед ней открылся вид на ночной Шпиль: башни, шпили, огни в окнах, редкие патрули на стенах. — Они грязные, никчёмные, короткоживущие. Они легко предают за золото, продаются за кристаллы, убивают за еду. Они — источник моего позора. Моя кровь наполовину человеческая.
Она замолчала, вглядываясь в темноту.
— Но я презираю и эльфов, — продолжила она, и голос её стал тише, но жёстче. — Их высокомерие, их веру в собственную исключительность и непогрешимость. Они считают себя почти богами, а сами боятся правды. Боятся, что кто-то из «низших» поднимется выше. Боятся, что их власть — всего лишь иллюзия.
Она усмехнулась, и в усмешке этой была горечь и яд.
— Этот мир прогнил. Эльфы — наверху, но они уже сгнили изнутри. Люди — внизу, ниже некуда, но они ещё живы. Настоящие, грязные, но живые. А я — между ними. Ни там, ни там. Полукровка. Никому не нужная, всеми презираемая.
Она подошла к зеркалу — старому, в тяжёлой серебряной раме, с потускневшей амальгамой. Посмотрела на своё отражение без иллюзии. Полукровку с тонкими чертами, коротковатыми ушами, с глазами, в которых горело что-то, чего не было у чистокровных.
— Но я выжила, — сказала она своему отражению. — Я поднялась. Я стала той, кого боятся. А этот человек, Лекс… Он не боится. Он не знает страха перед теми, кто выше. Или знает, но переступает и идёт вперёд к своей цели. Это то, что я искала всю свою никчёмную жизнь.
Она коснулась стекла пальцем.
— Смесь эльфийской расчётливости и человеческой страсти. Опасный коктейль. Он взорвёт этот мир. И я буду там, чтобы собрать пепел.
Мираэль вернулась за стол, взяла новый лист пергамента — чтобы набросать план. Немного задумалась и начала писать быстро, уверенно, почти не останавливаясь.
«Цель: дестабилизация Магистериума и событий на базе Лекса одновременно. Не дать победить ни одной из сторон.
Методы:
Подбрасывать Валтару информацию о том, что Лекс готовит удары по его складам. Пусть он отвлекает силы на ложные цели.
Подбрасывать Лексу информацию о передвижениях баронов — правдивую, чтобы он наносил реальные удары и ослаблял их.
Через подставных лиц сеять слухи о предательстве среди офицеров баронов. Крейн параноидален — его легко разжечь.
Внедрить человека в окружение Лекса через Радима или его сторонников. У них слабое место — обида на то, что Айрин выбрала чужака.
Организовать покушение на Крейна, но так, чтобы следы вели к Лексу. Если Крейн погибнет, его клан озвереет настолько, что будет бить, не жалея себя.
Ликвидация свидетелей: все, кто знает о моей роли в покушении в Лесном дворце, должны умереть. Даже те, кто не подозревает, кого нанял, даже мой верный Серый. Жаль.
Запасной план (пункт 7): если Лекс станет слишком силён — уничтожить его лично. Своими руками. Я не позволю никому встать на моём пути.»
Она дописала, перечитала, подчеркнула последнюю строку.
— Ты станешь слишком силён и опасен, Лекс, — прошептала она. — Я это знаю, чувствую. Вопрос времени. И тогда я сделаю то, от чего другие отступят.
Она прочитала план ещё раз. Ненадолго задумалась, ещё раз взглянула на него, уже собираясь убрать к остальным секретным документам. Но в итоге скомкала лист, положила в чашу, поднесла огонь и, не отрываясь, смотрела, как горит пергамент, чтобы ни одного клочка не осталось. Слишком опасный документ, чтобы его хранить.
Мираэль подошла к зеркалу, в последний раз посмотрела на своё отражение — на полукровку с шрамом на скуле, с седой прядью в чёрных волосах, с глазами, которые видели слишком много смертей.
— Ты прошла Кристаллические поля, — сказала она. — Ты пережила бараки, голод, смерть матери. Ты убила первого агента и заняла его место. Ты пережила десятки предательств и стала сильнее. Ты шпионила за баронами, за дворфами, за всеми, до кого могла дотянуться. Ты — тень, которую никто не может поймать.
Она помолчала.
— Этот человек — всего лишь очередная ступень. Или моя могила. Узнаем. Это будет интересно.
Она наложила иллюзию. Лицо её разгладилось, уши вытянулись, глаза приобрели холодный золотистый отлив. В зеркале снова стояла совершенная эльфийская леди, чей авторитет не смел оспаривать никто и никогда.
— Игра продолжается, — прошептала она, погасив багровый кристалл.
Комната погрузилась в темноту — такую густую, что даже иллюзии на стенах исчезли, растворились в ней. Только слабое свечение амулетов на её груди напоминало о том, где она находится.
Где-то там, за горами, человек, которого она назвала инструментом, уже готовился к следующему удару. Он не знал о ней ровным счётом почти ничего. Он не знал, что его судьба, как она думала, уже сплетена с её планами. Но он скоро узнает и поймёт. Письмо, которое она отправила, скоро будет у него. И тогда начнётся настоящая игра — игра теней, в которой ставки выше, чем жизнь.
Мираэль осталась сидеть в темноте, глядя на потухший кристалл, и улыбалась. Её улыбка не предвещала никому ничего хорошего, и если бы её кто в этот момент увидел, то его бы бросило в неконтролируемую дрожь.
Интерлюдия 3. Голос из тишины
Месяц Менельмос, 2002 г. Э.С.
Время: одновременно с главой 16
Место: Небесные чертоги, покои Кователя
В этом месте не было тронов из обсидиана, багрового света и эфирных линий, пульсирующих в такт гневу богов. Покои Кователя не походили на чертоги других — ни золота, ни мрамора, ни иллюзий величия, ничего из того напускного, что так нравилось остальным. Простая на первый взгляд кузница, но она была среди звёзд. Каменный пол, иссечённый копотью тысячелетий, горн, в котором вместо угля горела эфирная пустота, стены, сложенные как будто из грубого камня с вкраплениями забытых всеми руд. Вместо окон здесь была огромная стена из материала напоминающего чистое стекло — или то, что смертные назвали бы стеклом, — выходящая прямо в бездну, на далёкие миры и Красные горы, где теплилась искра сопротивления.
Кователь стоял у этого окна, широкоплечий, коренастый, в простой холщовой рубахе и кожаном фартуке, перепачканном угольной пылью. Его руки, покрытые старыми шрамами от ожогов и осколков, покоились на подоконнике. Он мог бы давно убрать эти шрамы, но они были напоминанием о его труде. Густая седая борода, заплетённая в косицы, была единственным украшением, которое он себе позволял. Долгие годы он смотрел на мир, который сам помогал создавать, и в его глазах была не радость творца, а древняя, глубинная печаль.
Тишина в кузнице была особенной — она не давила, а создавалось впечатление что она слушает. Молоты без движения замерли у наковален, меха не раздували пламя эфира, казалось, что воздух здесь звенит от невысказанных слов. Кователь не обернулся, когда позади него, в центре комнаты, начала сгущаться тьма. Не та тьма, что опускается на смертных с заходом солнца. Пустота, в которой не было ни звука, ни света, ни самого времени.
Проекция Верховного бога не имела формы. Она была — и этого было достаточно. Сгусток присутствия, от которого эфир в стенах кузницы начинал течь быстрее, а камни — едва заметно вибрировать.
— Ты молчишь, Кователь, — сказал Верховный. Голос его не прозвучал — он проник прямо в сознание, заполняя каждую клетку, каждую мысль. — Ты знаешь о людях больше остальных. Ты был там, когда создавали людей.