"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1141

— Не знаю.

— Вот это единственный умный ответ за вечер.

Айрин присела возле Веры, сравнила пульс на обеих руках и попросила Кор-Дума принести с рабочего стола остаток старого состава, если он сохранился.

— Никаких игл сегодня, — распорядилась она. — Новые Знаки не наносить, пока не разберёмся. У кого боль, жар, онемение, головокружение — ко мне. У кого просто светится и больше ничего — записать имя, когда Знак сделан и где был сегодня.

— А если перестал светиться? — спросил кто-то.

— Тем более записать.

— А если не светился вообще?

— Тоже.

Через несколько минут вокруг Веры и двух писарей уже выстроилась очередь. Лекс поймал себя на улыбке.

— Чего радуешься? — спросила Айрин.

— Чудо превратилось в ведомость.

— Не обольщайся. Ведомости тоже бывают чудовищами.

Серафима услышала и фыркнула.

— Можете не смотреть так довольно. Для половины зала это всё равно чудо.

— Я не собираюсь отнимать у них смысл, — сказал Лекс. — Только не хочу выдавать наш недостаток данных за доказательство.

— И правильно. Вера, которой нужен поддельный протокол, слишком слабая вера.

Неподалёку Демид вдруг начал тихо напевать. Не боевую песню и не гимн Лексу. Старую ингрийскую дорожную мелодию, которую люди подхватывали ещё после полей. Он пропел всего одну знакомую строку — о дороге за горой, где человек идёт своим шагом. Кто-то рядом подхватил вторую. Дальше слова разошлись: у беглых из разных мест существовали разные варианты. Получилось неровно и поэтому живо.

Лекс не плакал. Не произносил речь о тысячах сердец, бьющихся в унисон. Он стоял рядом с Айрин и смотрел, как свет на руках то появляется, то гаснет, а между людьми ходят писари с дощечками, Агафья ругает подростков за попытку потрогать рисунок, Клык освобождает проходы, Серафима отвечает тем, кто хочет молиться, и тем, кто хочет спорить.

Сотни маленьких огней в полумраке были красивы.

Красота не делала их понятнее.

И почему-то именно это давало надежду.

До полуночи эффект подтвердили ещё в четырёх жилых секторах и у северной кухни. Там не было Лекса и никто не слышал его речи полностью: сведения передавали через связных, а люди просто заметили свет на руках друг друга. Вера свела три дощечки и получила больше тысячи отмеченных случаев, но сразу приписала сверху крупно: «НЕ ОДНОВРЕМЕННО ДО СЕКУНДЫ. НЕ У ВСЕХ. ЯРКОСТЬ РАЗНАЯ». Название всё равно родилось раньше отчёта. Кто-то в очереди за водой сказал «тысяча огней», и к ночи фраза уже ходила по крепости.

* * *

Айрин вывела детей из главного зала раньше, чем взрослые успели превратить событие в легенду.

Лада сопротивлялась.

— Я ещё хочу посмотреть.

— На что?

— На всех.

— Завтра посмотришь. Сейчас у тебя губы синие от холода.

— Это не от холода.

— Лада.

— Немножко от холода.

В детском помещении было теплее, но воздух пах мокрой шерстью, травяным отваром и угольной пылью. Несколько малышей уже спали на тюфяках, не дождавшись возвращения старших. Барс лежал возле стены и, услышав шаги, поднял тяжёлую голову. Рана на плече заживала медленно; шерсть вокруг выбритого участка ещё не отросла полностью, и зверь сердился, когда кто-нибудь пытался его жалеть.

Лада тут же села рядом и сунула ему под нос свою тряпичную куклу.

— Смотри. Я светилась.

Барс чихнул.

— Он впечатлён, — сказала Айрин.

— Он всегда так делает, когда впечатлён.

— Тогда всё сходится.

Дети, которым сон не давался, окружили Айрин. Вопросы посыпались сразу.

— Это боги?

— А у меня Знака нет, значит, я не свечусь?

— А если нарисовать углём?

— А если он ночью сам будет светить под одеялом?

— А Лекс светился?

Последний вопрос заставил Айрин усмехнуться.

— Лекс весь вечер светился только усталостью. Это другое явление.

Несколько детей захихикали.

Она села на низкую лавку, чтобы не нависать над ними.

— Мы пока не знаем, почему Знаки засветились. В краске есть немного очищенной кристаллической крошки. Она умеет отвечать на эфирный фон. Но почему много Знаков отреагировали почти в одно время и почему не все одинаково — проверяем.

— А Серафима сказала, это может быть знак Кователя, — заметил мальчик.

— Для неё может. Это её вера. Если она так решит после того, как подумает, имеет право.

— А для тебя?

Айрин посмотрела на собственную родовую печать. Она была другой: старой, ингрийской, связанной с домом, которого почти не осталось. Нового Знака рядом не было. Когда общинный рисунок только появился, Айрин решила не наносить его на себя: не потому, что отвергала новый дом, а потому, что не хотела превращать две разные традиции в одну удобную картинку.

— Для меня сегодня это напоминание, что люди могут видеть одно и то же и понимать по-разному, не убивая друг друга за объяснение.

— Скучно, — постановила Лада.

— Я лекарь. У нас половина правды скучная.

— Спой тогда.

— Это лечение?

— Да.

— Кто назначил?

Лада указала на себя.

— Очень молодой врач.

Айрин уступила. Не стала выбирать песню о войне или свободе, которую взрослые уже пели в главном зале. Начала тихую ингрийскую колыбельную про волчонка и зимний ветер. Полную песню она не пела давно: разные куплеты принадлежали разным временам её жизни, и некоторые сейчас звучали бы ложью. Оставила две строки, которые помнила ещё с детства: про своих, чей вой слышно за горой, и про дом, который начинается там, где тебя ждут.

Дети затихли.

Даже Лада перестала вертеть рукав.

Когда песня закончилась, она спросила:

— А если мамы нет, дом всё равно есть?

Айрин помедлила с ответом.

— Есть, если люди рядом согласны не просто пустить тебя переночевать, а отвечать за тебя. А ты — со временем — за них.

— Агафья отвечает.

— Очень громко.

Из-за двери немедленно донеслось:

— Я всё слышу!

Дети рассмеялись.

Айрин тоже, но смех оборвался, когда в проёме появился Зураб.

Он не любил детскую комнату. Не потому, что дети раздражали. Наоборот. Здесь слишком легко было увидеть возраст, которого Любава когда-то достигла, и возраст, которого уже никогда не достигнет. Обычно он приносил сломанную застёжку, починенную ложку, новый крючок для стены — оставлял и уходил прежде, чем кто-нибудь успевал благодарить.

Сегодня руки у него были пусты.

Только у пояса под одеждой угадывался знакомый деревянный бок.

Айрин поднялась.

— Мне выйти?

Зураб качнул головой.

— Нет. Я… к Ладе.

Девочка насторожилась, прижала тряпичную куклу к груди.

— Я ничего не ломала.

— Вижу.

Зураб присел перед ней. Получилось неловко: колени у него давно не любили такую позу, и одна рука легла на лавку для опоры.

— У тебя кукла хорошая.

Лада посмотрела на свою игрушку.

— Нога криво пришита.

— Значит, чинить умеют. Это важнее.

Он достал из-за пояса свёрток. Ткань была старая, несколько раз перешитая. Развернул не сразу. Сначала провёл большим пальцем по узлу, будто проверял, готов ли сам.

На ладони появилась маленькая деревянная фигурка. Один край головы обуглен, платье почти целиком почернело, но под сажей ещё угадывался когда-то красный цвет.

Лада перестала улыбаться.

— Она сгорела?

— Дом сгорел. Она осталась.

— Чья?

Зураб посмотрел на куклу.

— Моей дочери. Любавы.

Айрин увидела, как Лада собирается задать следующий вопрос, и уже хотела остановить, но Зураб чуть заметно покачал головой: пусть.

— А где она?

— Умерла.

Девочка замерла. Потом очень осторожно спросила:

— Давно?

— Для меня — нет.

Лада, похоже, поняла больше, чем ожидали взрослые. Она поставила свою тряпичную куклу рядом на лавку и не потянулась к деревянной.

— Почему ты мне её показываешь?

Зураб сглотнул.

— Потому что я долго носил её и думал, что если отпущу, забуду. Не забыл. Значит, дело не в кукле.