"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1139

Серафима не стала спорить с ним и не потребовала впустить «всех верующих». Вместо этого отправила двух помощников открыть боковую галерею, приказала поставить там второй котёл с горячей водой и велела Вере записывать вопросы тех, кто остаётся снаружи. Агафья, услышав распоряжение, одобрительно хмыкнула и тут же добавила от себя, что детей младше десяти лет в давку вообще не пустит, хоть сам Кователь спустится за ними с небес.

— И правильно, — сказала Серафима.

— Конечно правильно. Я редко ошибаюсь. Только живу почему-то всё равно трудно.

Старуха ушла к дверям, расталкивая взрослых локтями. Это помогло лучше любой проповеди: у нескольких людей вырвался нервный смешок, кто-то наконец сделал глоток из кружки.

На возвышение Серафима не поднималась. После первых месяцев в крепости она поняла простую вещь: сверху удобно говорить тем, кто уже готов слушать. Испуганному человеку сначала нужно показать, где выход, где вода, кто отвечает за его ребёнка и что будет, если тревога окажется настоящей. Вера, которая требует забыть о дверях и носилках, слишком легко становится способом не смотреть на беду.

Она остановилась возле раненого мужчины из отряда Петра. Левая рука у него всё ещё висела на перевязи после Ущелья Скорби, а под глазами лежали тёмные круги. Мужчина держал правую ладонь на предплечье, там, где под рукавом был Знак.

— Говорят, он сегодня два раза нагревался, — сказал он вместо приветствия.

— Кто говорит?

— У нас в секции. У Миколы вроде светился.

— Ты видел?

— Нет.

— У тебя нагревался?

Он помедлил.

— Показалось.

— Хорошо. Значит, пока у нас есть «показалось». Если ещё раз почувствуешь — не трёшь, не мажешь, приходишь к Айрин или к Вере. Запишем время и что делал перед этим.

— И всё?

— А что ты хочешь услышать?

Мужчина отвернулся.

— Что Кователь не даст нас в обиду.

Серафима могла бы сказать это. Полгода назад, ещё не научившись различать утешение и обещание, она, возможно, именно так и сказала бы. Сейчас она посмотрела на перевязь, на плохо скрытую усталость, на соседку, которая поддерживала мужчину за локоть, и ответила иначе:

— Я верю, что Кователь слышит тех, кто создаёт и защищает созданное. Но я не знаю, что он сделает завтра. Знаю другое: если ночью будет тревога, твой сектор уходит по второй лестнице, носилки уже стоят у поворота, а запас воды перенесли к нижнему складу. Это мы сделали сами. И это настоящее.

Мужчина медленно кивнул.

— Не очень похоже на проповедь.

— Спасибо.

Он даже улыбнулся.

У дальней стены поднялся голос — резкий, почти сорванный:

— А если они придут? Не люди, не эльфы. Они. Что ваши носилки сделают против богов?

Несколько десятков голов повернулись одновременно. Серафима увидела женщину в сером платке, узнала её: Марья из прачечной, муж погиб в ущелье, старший сын всё ещё лежал с повреждённым бедром. Рядом с ней стоял Прокоп — без Знака, как и прежде. Он не вмешивался, только слушал, скрестив руки на груди.

— Не знаю, — сказала Серафима достаточно громко, чтобы услышали ближайшие ряды.

По залу прошёл шум.

Марья вскинула подбородок.

— Вот. Даже жрица не знает.

— Конечно не знаю. Я не видела бога, который идёт по этой лестнице. Я не знаю, можно ли его ранить. Не знаю, что именно убило Вэл’Шана, пока мы не закончили проверку. Если я скажу вам обратное, я совру.

— Тогда чего ты стоишь здесь со своим амулетом?

Серафима коснулась потёртого металла на груди. За месяцы он не стал ни красивее, ни убедительнее.

— Потому что вера для меня не справочник по будущему. И потому что кто-то должен следить, чтобы вы не задавили друг друга раньше, чем придёт хоть один бог.

На этот раз смех был громче. Не весёлый — слишком много людей всё ещё хоронили близких, слишком свежими оставались списки трёхсот двенадцати, — но человеческий. Давление в зале будто немного ослабло.

Серафима воспользовалась этим.

— Слушайте. Сейчас мы знаем четыре вещи. Вэл’Шан мёртв. В его камере есть след воздействия, которое наши мастера пока не объяснили. На востоке наблюдалось сияние, и на камне обнаружили знак. Ночью один торговец нарушил смысл наших правил, хотя формально правило не нарушил, и ушёл прежде, чем его допросили. Всё. Не «легионы на подходе». Не «небо раскололось». Не «Лекс вызвал богов». Кто добавляет остальное — пусть говорит, откуда знает.

— А ты откуда знаешь эти четыре? — спросил Прокоп.

— Первое видели наши люди. Второе записали Айрин, Лекс и те, кто осматривал камеру. Третье видели дозорные, сильваны и эльфийские наблюдатели, а датчики дали изменение фона. Четвёртое принёс Клык. Если что-то из этого окажется ошибкой, исправим запись.

Прокоп кивнул.

— Так лучше.

— Мне тоже.

Но облегчение продержалось недолго. С боковой галереи прибежал мальчишка-помощник, шепнул Вере что-то на ухо, и по людям снова прошла волна. Серафима поймала только два слова: «руки» и «светятся».

Вера побледнела.

— В третьем жилом секторе двое говорят, что Знаки начали мерцать.

Несколько человек рядом сразу задрали рукава.

Серафима почувствовала, как внутри поднимается тот опасный восторг, который легко спутать с откровением. Ей захотелось поднять руку, показать собственный Знак и сказать то, чего от неё ждали. Вместо этого она заставила себя посмотреть на кожу.

Её Знак был обычным: тёмный круг, три линии, едва более светлый край старого рубца возле одной дуги.

— Не трогать, — сказала она. — Вера, пошли за Айрин. И за Агафьей. Возьмите две лампы, чистую ткань и дощечки. Если светится — сначала смотрим, потом называем.

— А Лекс?

Серафима перевела взгляд на вход.

— Лекс и так придёт. Сегодня ему слишком многие хотят объяснить, кто он такой.

* * *

Лекс услышал гул главного зала за два коридора до дверей и сразу пожалел, что не лёг спать тогда, когда Айрин сказала.

Последние часы они провели не в героическом совете, а возле доски с четырьмя колонками. В первой — факты по восточному сиянию. Во второй — показания людей. В третьей — показания приборов. В четвёртой — то, что пока не совпадало. Терн принёс записи сильванов о птицах и изменении поведения леса; Лаэрон — два старых эльфийских упоминания похожих свечений без точного толкования; Кор-Дум ругался на датчики, потому что один из трёх давал запаздывание; Клык добавил имя торговца и маршрут его обоза. Чем больше они узнавали, тем длиннее становился список неизвестного.

Это Лекса устраивало больше, чем готовый ответ.

У входа его встретила Айрин. Не бросилась к нему и не схватила за руку, как это непременно произошло бы в плохой балладе. Просто встала поперёк прохода и сунула ему деревянную кружку.

— Пей.

— Что там?

— Вода.

— Я про зал.

— В зале тоже вода. Мало пьют. Много говорят. Серафима держит людей лучше, чем половина командиров после боя.

Лекс сделал несколько глотков.

— Про Знаки слышала?

— Уже видела один. У Веры слабое свечение по краю. Температура кожи обычная. Боли нет. Она была возле восточного поста утром, но это пока ничего не доказывает.

— Пигмент?

— Возможно. Агафья уже проклинает день, когда разрешила тебе подмешать кристаллическую крошку.

— Это была её миска.

— Скажешь ей сам.

Айрин забрала пустую кружку.

— И ещё. Не выходи туда как человек, который сейчас объяснит всем мир.

— Я и не собирался.

— Хорошо. Потому что я устала лечить последствия чужой уверенности.

Она пропустила его в зал.

Лекс остановился почти сразу. В памяти всё ещё жила первая крепость, где несколько десятков людей могли собраться вокруг одного стола. Теперь пространство изменилось не камнем — количеством жизней. Люди сидели на лавках, стояли вдоль стен, заполняли боковые проходы. Среди них были бывшие рабы полей, жители деревень, ингрийцы Радима, дворфы, несколько гоблинов Зига, сильваны у дальней арки, эльфы Лаэрона, люди, которые ещё недавно воевали друг с другом. У некоторых Знак скрывался под одеждой. Кто-то носил его открыто. У Прокопа его не было вообще, и никто не выгнал его из первого ряда.