"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1047

На десятой отметке появилась новая строка:

«Слышал три удара в северной галерее. Не проверял. Правильно».

На двенадцатой:

«Проверил после света. Камень осел. Туда не ходить».

На пятнадцатой:

«Отец бы сказал, что полку сделал криво. Переделал».

Он разговаривал с ними на бумаге.

С отцом. С Лексом. Иногда с Айрин, когда обжигал руку или резал палец и вспоминал, как она смотрит на пациентов, пытающихся доказать, что «ничего страшного».

Ночью было хуже.

Убежище не становилось тише — оно и днём почти не шумело, — но в темноте каждый щелчок начинал казаться шагом. Иногда Грым сидел возле закрытой двери с винтовкой на коленях и слушал, как где-то далеко работает древняя вентиляция.

Он не стрелял ни разу.

Снаряды были не для того, чтобы пугать собственный страх.

* * *

Первые дальние выходы начались только после того, как запасы обычной еды заметно уменьшились.

Грым не пошёл «куда глаза глядят», а нарисовал карту.

Сначала — знакомые коридоры. Потом добавил то, что успел запомнить из походов с Лексом. Каждый новый участок отмечал углём на стене и в журнале. На перекрёстках ставил маленькие металлические шайбы, чтобы не зависеть от света или памяти.

В первый выход он прошёл всего двадцать минут и вернулся.

Во второй — сорок.

В третий нашёл склад технической ткани и принёс один рулон, не открывая остальные ящики.

На четвёртом обнаружил маленький пищевой узел.

Он не нажал светящуюся пластину сразу.

Сначала обошёл устройство. Нашёл подвод воды, две линии питания, аварийный рычаг. Проверил, нет ли следов нагрева. Только потом нажал.

Аппарат загудел и выдал серый брикет.

Грым смотрел на него минуту.

Понюхал.

Отломил кусок.

Сначала дал крошку крысе, которую несколько дней видел возле склада.

Крыса не умерла.

Через час он попробовал сам.

Безвкусно.

Зато еда.

В журнале появилась строка:

«Синтезатор. Работает. Проверено один раз. Не значит, что вечный».

Лекс бы одобрил.

Наверное.

* * *

Потом пришла первая эфирная буря.

Грым не знал, как её назвать.

За час до неё воздух в коридоре стал неприятно сухим. Волосы на руках поднялись. На металлической ручке двери несколько раз перескочила синяя искра.

Он вернулся в Убежище, закрыл внешнюю дверь и сел на пол, прижав спину к оружейному шкафу.

Когда буря ударила, свет погас.

Не весь — аварийные полосы по стенам продолжали мерцать, — но этого хватило, чтобы привычное помещение стало чужим.

Потом Грым увидел отца.

Кор-Дум стоял возле стола, целый, сердитый, с молотом в руке.

— Долго ты ещё будешь сидеть? — спросил он.

Грым вскочил.

— Отец?

— Я велел держаться, а не прятаться.

Грым шагнул вперёд и остановился.

Отец стоял не там.

Стол между ними был реальный, а фигура — за ним, почти внутри стены.

— Ты не настоящий, — сказал Грым.

Кор-Дум усмехнулся.

— Конечно. Настоящий бы уже пришёл.

Это ударило больнее.

Следом появился Лекс.

Он сидел на койке, разбирал незнакомый механизм и не смотрел на Грыма.

— Ты мне больше не нужен, парень.

Грым стиснул зубы.

— И ты не настоящий.

— Уверен?

— Настоящий Лекс сначала спросил бы, что я сломал.

Фигура исчезла.

Грым засмеялся — коротко, почти зло.

Потом его вырвало.

Буря закончилась через несколько часов. Когда свет вернулся, он лежал на полу рядом с ведром воды и дрожал так, что не мог удержать кружку.

В журнале он написал:

«Буря. Галлюцинации. Не верить голосам. Искры за час до начала».

Подумал и добавил:

«Отец в видении был слишком разговорчивый».

* * *

Прошло ещё много отметок.

Грым всё чаще уходил далеко.

И всё чаще возвращался не с находкой, а с вопросом.

Почему одна дверь реагирует на ладонь, а другая — только на кристалл? Почему в вентиляционной шахте металл не ржавеет, а через два коридора рассыпается от прикосновения? Почему старые подъёмники иногда отвечают на питание, но отказываются двигаться?

Он не пытался решать всё земным способом Лекса или дворфским способом отца.

Сначала смотрел.

Потом трогал там, где безопасно.

Потом разбирал то, что уже было сломано.

Из деталей трёх мёртвых замков он собрал один рабочий.

Из двух разбитых фонарей — один тусклый, но надёжный.

Однажды три часа спорил сам с собой, можно ли снимать кожух с древнего насоса, и в конце решил не снимать.

На следующий день насос заклинило сам.

Грым гордо написал в журнале:

«Не полез — и правильно».

* * *

Один из маршрутов наверх он всё-таки проверил всерьёз.

По старой карте Лекса коридор должен был выводить к подъёмной шахте. Грым дошёл до неё за два долгих выхода, каждый раз оставляя обратные метки и возвращаясь до того, как начинал экономить воду. Шахта оказалась целой только на первых ярусах. Выше путь перегораживал завал из плит, между которыми тянуло свежим воздухом.

Он мог начать разбирать.

Очень хотелось.

Грым простучал первую плиту и услышал, как далеко наверху отвечает другой камень. Нагрузка шла не на один обломок, а на целый клин завала.

Он сидел перед ним почти час.

Потом написал мелом: «Выход, возможно. Разбирать одному нельзя».

Решение далось тяжело. Не потому, что он испугался работы, а потому, что впервые сознательно отказался от возможной дороги к отцу ради правила безопасности.

На обратном пути он злился на Лекса, Кор-Дума, камень и собственный здравый смысл.

К Убежищу пришёл уже спокойнее.

В журнале появился маршрут и предупреждение о завале. Если сюда придут другие — они хотя бы будут знать, где не начинать копать без крепи.

Проблема пришла не из коридоров.

Она пришла из потолка Убежища.

Сначала посыпалась мелкая каменная крошка. Потом после очередной дальней вибрации появилась трещина.

Грым поставил под неё чашку и два дня отмечал, растёт ли линия.

Росла.

Немного, но росла.

Он мог подпереть свод.

Мог остаться.

Но отец учил: если материал предупреждает — мастер обязан слушать.

Грым два дня переносил только то, что действительно требовалось для жизни.

Винтовки не взял.

Слишком тяжёлые и слишком ценные, чтобы таскать их по неизвестным коридорам без необходимости.

Сто пятьдесят восемь снарядов остались вместе с ними в закрытом оружейном шкафу.

Три гранаты — там же.

Три почти разряженных энергоклинка — в отдельном ящике.

Основной журнал он тоже не унёс.

Это решение далось тяжелее оружия.

Но журнал был доказательством маршрутов, запасов и состояния Убежища. Если отец или Лекс однажды доберутся сюда, им важнее будет увидеть его записи, чем обнаружить пустую комнату.

На первой странице Грым написал крупно:

«Я жив. Ушёл глубже из-за трещины в своде. Оружие здесь. Не трогать северную галерею. Следуйте по трём шайбам на перекрёстках».

С собой он взял маленький блокнот из последних листов бумаги, нож, молоток, флягу, два пищевых брикета, верёвку, запасной фонарь и амулет отца.

Перед выходом долго стоял у оружейного шкафа.

— Я вернусь, — сказал он вслух.

Потом закрыл Убежище механическим замком и поставил на двери собственную метку: молот внутри круга.

* * *

Глубокий жилой модуль оказался лучше Убежища и хуже одновременно.

Лучше — потому что потолок не трескался, вода шла из древнего крана, а пищевой синтезатор после осторожной проверки работал.

Хуже — потому что до знакомых коридоров теперь было далеко.

И потому что здесь не было окна даже условного — никакого изменения света, никакого шума верхних уровней.

Сначала Грым продолжал считать дни по снам.

Одна черта после пробуждения.

Потом обнаружил, что иногда спит дважды коротко, а иногда не спит почти сутки.