Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2 (СИ), стр. 41
Ну разве не сказка?
Тигр смотрит на меня и наклоняет голову набок, видимо не до конца понимая человеческих нюансов и о чём это его Император вообще.
Я поднимаюсь и вместе с Эдмундом возвращаюсь в разгромленную контору посмотреть, что уцелело. Один ящик стола заперт, и крысы его не прогрызли.
— Vand — dermt-kor! — шепчу я, и замок поддаётся слой за слоем, тем самым эффектом, которым Эдмунд когда-то «плавил» замки.
Расплавил и я.
Внутри лежит толстая книга в кожаном переплёте. Хок вёл в ней учёт отлова, сколько голов поймано и кому продано. Я листаю до даты, когда всё это началось, и нахожу ту партию.
«Тигр, крупный, 1 голова».
«Кошка белая, пушистая, 1 голова».
«Кот чёрный, лапы белые, 1 голова, три обола».
А строчкой ниже идёт приписка.
«Вся партия живьём, на ритуал. Заказчик — Эшкрофт, Эдмунд».
Эдмунд сидит на углу стола рядом с книгой и прочитал её одновременно со мной. Это видно по ушам, которые легли плашмя, и по хвосту, застывшему на середине взмаха.
— Я знал, что их всех зарежут… — говорит он, глядя в строчку, — И мне было всё равно. Мне нужен был внук.
— Ага… я уже понял, — бормочу я от не самых приятных чувств, — Но ТРИ обола?.. Серьёзно?.. Мог бы и поторговаться.
Шутка повисает между нами, Эдмунд не смеётся, я тоже, и обоим ни капли не смешно, хотя я, будем честны, старался!
Серый свет из разбитого окна после бессонной ночи режет глаза, как будто туда насыпали песка, и я щурюсь, закрывая книгу. Потом я сую её под сюртук и затыкаю за пояс.
Ладно, это ддя меня не новость. Нет смысла забивать этим голову.
Мысль у меня теперь одна, и деда она не касается. Тигр сидит снаружи в нескольких шагах, а слух у него такой, что он слышит, как у меня в животе урчит. Держится он сейчас на моём приказе и на вере в Императора, ни больше. Узнай он, что кот у ноги Императора и есть тот самый старик из подвала, из-за которого они все сидели по клеткам — Эдмунда он порвёт раньше, чем я успею открыть рот! Лапа у Тигра размером с мою голову, ему и стараться не придётся!
— Тигру про эту строчку ни слова, — шепчу я Эдмунду прямо в ухо, — Да и вообще никому. Они теперь, на нашу голову, всё понимают.
Эдмунд кивает.
Хлоп-хлоп-хлоп! В разбитое окно влетает старая ворона и плюхается на подоконник, обсыпав пол осколками, хотя осколков там и без неё хватало.
— Шухер, ять! — каркает она, — Охранники до участка добежали! Жандармы идут, с фонарями, человек десять! Минут пятнадцать у вас, ёпта… а может и меньше!
«Пятнадцать минут, чтобы спрятать три десятка зверей и тигра, которого видно с луны!», — думаю я, — «Тц… вот и поспали».
На крыльцо я выхожу быстрым шагом. Стая сидит всё там же и разом поворачивает ко мне морды, а Тигр во главе подаётся вперёд. Небо над каналом серое, туман ещё не разошёлся, и холодом тянет с воды так, что хвост бы у меня встал трубой, будь он у меня!
Эдмунда я сажаю за левую ногу, с подветренной стороны. Нос у меня наконец проснулся, так что я сначала ловлю ветер, жмурюсь и кукожу носик, и только потом решаюсь наконец продолжать пользоваться головой.
— Слушать сюда! — говорю я громко, чтобы услышали до последнего хвоста, — Днём вас будут искать: жандармы, Инквизиция, все, кому не лень. Искать будут бешеных бесов, которые порвали человека. Значит, НИКТО из вас сегодня бешеным выглядеть не должен! Ни на кого не рычать, никого не кусать, людей обходить. И ещё. Днём сидеть в тени и головы не задирать, особенно тем, у кого на дне глаз остался багрянец. Ясно?
— Гав-гав! (Ясно!) — гаркают псы хором.
— Ясно, ять, — добавляет старая ворона, — Чё непонятного.
Про красное я сказал не зря. Отлив у многих настоящий, я видел его ещё в леднике, и любой, кто хоть раз смотрел на Хаолит, поймёт, откуда он взялся, а Инквизиции только дай повод.
— Ледник, — поворачиваюсь я к вороне, — Видел кто, как мы туда ходим?
— Видели, ёпта! Портовые мальчишки туда заглядывают, а один грузчик вчера жаловался, что у ледника псы воют, ять!
— Тогда ледник бросаем. Туда жандармы придут первыми.
Седой крыс-вожак вежливо кивает.
— Солому мы разнесём, шерсть растащим, будет просто сарай, — сообщает он своим медленным голосом, — Рыбой там пахнет, как и везде — псиной вонять не будет.
— Гав! (Сам псина!).
Ледник я мысленно вычёркиваю. В списке остались вещи потяжелее, и с Тигром сложнее всего. Обычного пса в доках никто не замечает, зато трёхметровая полосатая туша бросается в глаза даже слепому. Значит, прятать его надо далеко, да ещё и в темноте. М-м-м… и где такое найдёшь?
— Где в доках можно спрятать такую тушу? — спрашиваю я у крыс, кивая на Демонического Тигра.
Вожак думает, шевеля усами, и отвечает наконец своим вежливым голосом.
— Под рыбным рынком есть старый сток. Его лет двадцать никто не чистит. Труба выходит в канал, при отливе в неё пролезет даже он. Внутри сухо… по-нашему сухо.
— И люди туда ходят?
— Люди туда даже не смотрят. Там пахнет. И там трупы иногда.
— Отлично! — киваю я, — Тигр идёт туда.
Тигр смотрит на меня, и по морде видно, что лезть в вонючую трубу ему не хочется. Я его понимаю, мне бы тоже не хотелось! Но говорю я ему прямо.
— Сиди там до вечера. Ни одного человека не жрать. Даже если ОЧЕНЬ захочется.
— Я голоден… — тянет Тигр, — Император.
Чёрт, а ведь и правда. Голодный тигр в трубе под рыбным рынком, это вопрос не на потом!
— Рыбу с рынка ему кто таскать будет? — поворачиваюсь я к воронам.
Вороны тут же поднимают гвалт.
— МОЯ очередь, ять!
— Какая твоя, ты вчера крошки таскала!
— Это была селёдка, ёпта, целая!
— По очереди! — обрываю я, — И не с одного прилавка!
Боже, что за дурдом.
Псов я делю на две кучи. Обожжённых, у кого морда спалена барьером, отправляю в сток к Тигру, потому что ожог от освящённого барьера Инквизиция узнает с первого взгляда, он у них как печать на морде. Первым идёт мастиф с драным ухом, у которого горелая половина лица, но старшим над псами всё равно остаётся он, а дворовым приказы будут передавать вороны. Остальных я разгоняю по двое-трое в их обычные дворы, туда, где их кормят грузчики.
— Вы просто портовые псы, — говорю я, — Лежите, где всегда лежите. Жрёте, что дают!
Псы виляют хвостами так, будто им выдали награду!
Кошки уходят по своим крышам и подвалам. Тут придумывать ничего не надо, кошек в доках сотни, и никому не придёт в голову их считать. Даже завидно!
Вороны остаются глазами, а самой старой и матершинной из них я говорю отдельно.
— Ты со мной — связь. Если тут что-то начнётся, летишь ко мне.
— Хоть накормишь, Император? — каркает она.
— Сосиски будут.
— Тогда лечу, ять!
Крысы держат сток изнутри и носят мне новости, и седой вожак принимает поручение с таким поклоном, что у меня снова чуть не вырывается «что вы, что вы, господин крыс». Вежливость и правда заразна!
— Император, фонари, ять! — торопит ворона, взлетая на перила, — Время идёт!
Я бросаю взгляд на небо. Серое, как и было, но по краю уже светлеет… так что ворона права!
— Когда… позовёшь снова? — спрашивает Тигр, уже вставая, — Оставаться одному… с этими мыслями… с позывами… ты держишь, но вечно не могу… не хочу оставаться без вас. Помру.
— Скоро… — говорю я, — Главное просидите тихо хотя бы день.
Слово «скоро» я раздаю щедро, а вот чем его потом наполнять, пока не знаю… Разберёмся!
Стая расходится, пока небо ещё серое. Последними уходят Тигр с обожжёнными псами вдоль канала, и за ними трусит крыс-вожак, показывая дорогу. Мы с Эдмундом и Белоснежкой уходим задворками.
И тут за забором, на набережной, начинают подпрыгивать жёлтые пятна. Фонари! Сапоги бухают в ногу, кто-то хрипло командует «левее держи», а мы ещё даже с задворков не выбрались. Пятнадцать минут, а может и меньше… ну, значит, меньше. Спасибо, ёмаё!
Хуже всего, что Тигр с обожжёнными псами ушёл вдоль канала, а фонари прут ровно туда же! Хватит одной полосатой спины на свету… и ночь насмарку, причём вместе с нами.