Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2 (СИ), стр. 33
— Kss’vekh, grazz’myr! (Выходи, сука!) — приказываю я на демоническом.
Стена лопается, и тварь вываливается на площадку вместе с половиной штукатурки! Длинная, низкая, а суставов у неё столько, что я перестаю считать на втором десятке! Мокрая, как свежая речная грязь, и воняет так же. Вместо пасти круглая присоска, а по краю зубы, рядов пять, не меньше.
Пиявка распахивает свои глаза. Она ожидает увидеть демона, увидеть собрата… подружиться и перевернуть вместе с ним мир!
Но здесь только я и Охотница.
Тварь в два рывка оказывается на потолке, а затем тут же бросается на Амелию.
— Fel — kel-flat — nar — stan! — выкрикиваю я, вскидывая руку.
Щит встаёт между ними под углом, гудит и трескается по краю, а тварь соскальзывает по нему вбок, влетает в перила, и те ломаются с треском! Она повисает над пролётом на нескольких конечностях сразу, и ей, что обидно, это нисколько не мешает!
«Угол», — думаю я, — «Всегда угол. Прямо щит держат только дураки».
Снизу, со двора, долетают голоса.
— Слышали⁈ Дом рушится!
Тварь подтягивается обратно на площадку и тянется к двери старухи — там еда. А жрать для демона критично важно — это сила.
— Fel — ted — nar — kel-rund — kra — vukt! — рявкаю я вербалы телекинетического толчка.
Волна проходит по узкой площадке, отшвыривает тварь от двери к лестнице и заодно вдавливает в стену Амелию. Штукатурка сыплется ей на плечи.
— Предупреждать надо! — рычит она.
— Предупреждаю. Сейчас будет ещё!
Тварь уже разворачивается ко мне присоской, а я целюсь в гнилую ступеньку прямо под ней и…
— Fel — ted — nar — kel-lin — kra — vukt! — бью я конусом.
Гнилое дерево проламывается, и тварь с мокрым чавкающим воплем проваливается в пролёт до самого первого этажа! Амелия, не дожидаясь, перемахивает через обломки перил и прыгает следом, будто высота для неё лишь забава! А оно и верно — Закалённым лестницы нужны только для приличия.
Бах! Вщик! Хряк. Падение, взмах меча, какой-то хруст. Всё.
Я спускаюсь, осторожно обходя дыру. Внизу Амелия стоит над тварью, её рапира пришпиливает голову к полу, а присоска всё ещё открывается и закрывается, на всякий случай проверяя, нельзя ли куда-нибудь укусить.
Но в целом… всё. Минус демон.
Спустя несколько мгновений тишины на третьем этаже звякает цепочка.
— Ушло? — слышу старческий голос.
— Ушло, — отвечаю я, — Совсем.
— А ты кто такой?
— Инквизиция.
— Лео, ты⁈
— Я.
— Инквизиция⁈
— Да.
— Ох, божечки-кошечки…
Старуха молится и захлопывает дверь обратно.
Ну всё, тварь убили. Допустим, первую часть работы я выполнил. Я наконец могу заняться главным — выяснить, с какой стати упал барьер, который падать не умеет. Хок во дворе тем временем допевает про гнилое и нелицензированное, а мне нужна версия получше, и взять её негде, кроме как у самой барьерной вязи.
— Хаурус, — стучу я по затылку.
Глаза привычно щиплет, и я оглядываюсь. Та-а-ак…
Купола над домом нет, вместо него по стенам и потолку висят оборванные нити. И мне, как автору, смотреть на это обидно!
Амелия выдёргивает рапиру из твари и следует за мной на улицу. Нам удалось проскочить незамеченными, — все отвлекались на выгодные предложения Хока, — и начать обходить всё здание по кругу.
Я читаю вязь строку за строкой. Почерк мой, ужасный, но узнаваемый с первого взгляда. Строк там сорок, и каждая цела и на месте, и чем дальше я читаю, тем сильнее злюсь — вашу мать, да по такой вязи купол должен стоять как миленький, но над домом висят одни обрывки!
Так продолжается до первой площадки, где под окном я упираюсь в пробел.
Строки на этом месте нет. Вместо неё там пятно чуть бледнее стены, сверху замазанное мокрой грязью, а под ним стоит жестяное ведро, в которое с трещины в потолке капает вода. Картина убедительная: трещина, ведро под ней, подтёки на стене, и любой жандарм кивнёт, запишет «протекло» и пойдёт пить чай.
— Может, правда протекло? — спрашивает Амелия, косясь на ведро.
— Из сорока строк протекло ровно в той одной, без которой падает весь купол? — оборачиваюсь я, — Грамотная у нас протечка. Читать умеет. А вода-то, м-м-м… посильнее ангельской речи!
Амелия смотрит на ведро, на трещину, снова на ведро и, вздохнув…
— Мхм…
«Любитель стёр бы наугад», — думаю я, — «Взял бы кусок посередине, где стена ровнее и тереть удобнее, и ушёл бы довольный собой. А этот знал, какая из сорока держит остальные. Откуда знал?.. Погоди. Барьерщики, ну конечно! Они же шаблоны зубрят годами и слабое место найдут с закрытыми глазами!».
Я наклоняюсь к пятну и нюхаю. Под грязью проступает свежая побелка, резкая, ещё не выветрившаяся — ею замазали выскобленное место. Следом идут чужой пот и дешёвый табак, от которого у меня свербит в носу.
Амелия молча наблюдает, как Послушник Инквизиции обнюхивает стену, и я очень надеюсь.
И стоило уловить саму фактуру запаха, как я начинаю чувствовать… движение источника. Ура, мои кошачьи аспекты восстанавливаются! Нюх возвращается!
И я иду по запаху.
«Хаурус» я отпускаю у входа во двор, чтобы не пугать народ красными глазами. Оборачиваются на меня все разом, но мне не до них — запах ведёт через лужи и сапоги прямиком к худому мужику в аккуратном сюртуке, который как раз раздаёт жильцам договоры, держа под мышкой кожаную папку.
К долгому расследованию я готовился зря. Вонючий дебил, собственно, нашёлся сразу.
— Вышли… — начали шептаться.
— Глянь, куда это он?..
Нюхать подозреваемого надо сразу, без компромисса! Настроился, уверенно подошёл и занюхнул!
Худой протягивает какой-то женщине договор и заметить меня не успевает — я подхожу к нему вплотную, хватаю за руку и втягиваю воздух дважды, для верности. Худой застывает с бумагой в вытянутой руке и открывает рот, но, видимо, Амелия с окровавленным мечом позади заставил его проглотить слова — в его поту сразу же выступил страх, и я это ощутил.
Да-а-а, выродок… конечно ты боишься, ведь мы понимаем, что это был ТЫ.
Он пахнет потом и дешёвым табаком, манжета побелкой, и всё это сходится с ведром и стеной до последней мелочи. Худой наконец отмирает и отскакивает на два шага, едва не выронив договор в лужу!
— Вы что делаете⁈ — выпаливает он.
— Работаю, — отвечаю я и оправляю форму.
— Он что, его нюхает? — доносится от стены.
Кто-то прыскает в кулак, а грузчик на своём ящике так и сидит с открытым ртом.
Пока двор отсмеивается, я напоминаю себе одну неприятную вещь… что, увы, хоть нос у меня отличный, но в суде от него никакого толку! Судья захочет бумагу, а бумаги на запах пока не выдают. Зато свидетелей у нас целый двор, и я поворачиваюсь к ним.
Что-ж… пора становится реальным Инквизитором. Не Охотником, который лишь убивает нечисть, а именно Инквизитором.
А мы служим, чтобы раскрывать правду. И у нас на это есть власть.
— Кто вчера заходил из чужих? — спрашиваю я громко.
Вперёд протискивается тётка в шали, с огромной связкой ключей на поясе. Судя по тому, как перед ней расступаются, это хозяйка дома, а судя по ключам, углов она здесь сдаёт больше, чем в доме комнат.
— Был, как не быть, — говорит она, звякнув связкой, — Вчера вечером, ещё не стемнело. Вежливый такой, сапоги даже вытер, хотя у нас вытирать не о что. Подъезд мерил, под новый барьер, говорил. И мне сразу: ваш старый, мол, скоро сгниёт, лучше заранее договориться.
— Этот? — киваю я на худого.
— Этот, — тычет она в него ключами, — С папкой.
— Я мерил! — вскидывается худой, прижимая папку к груди, — Это моя работа!
— Мерил, — соглашаюсь я, — Сказал хозяйке, что барьер скоро сгниёт, а он ночью взял и сгнил. Хорошо предсказываешь, приятель. Иди в провидцы, Клейн подвинется.
Двор смеётся уже над худым, и это приятная перемена. Белая птица срывается с водостока, пикирует и садится ему на сумку, прямо на бок, и принимается долбить клювом застёжку.