Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2 (СИ), стр. 32

Кабинет Дитриха я нахожу быстро. Стучу, захожу и первым кошачьим делом оглядываюсь. Внутри всё разложено по папкам, и подписи на корешках у всех такие ровные, что хозяин наверняка и носки раскладывает по цвету. На стене висит карта Салтмора, утыканная булавками, а что означает каждая, мне… пока лучше не знать. А булавок МНОГО. Если это всё то, о чём я думаю, то своих котят я вообще никогда ночью гулять не отпущу! И вообще — не отпущу!

Дитрих сидит за столом и пишет. Амелия у окна чистит рапиру после выезда, а на её манжете красовалось бурое пятно.

Про подвал Дрейков ни слова: пока у меня есть только листок, записанный под диктовку человека с дырявой головой. Я начинаю издалека.

— Сколько нужно оснований, чтобы войти в дом знатного рода без приглашения? — спрашиваю я.

Дитрих пишет дальше, головы не поднимает и… да вообще никак не реагирует. Он будто уже примерно понимал, ЧТО значит иметь со мной дело.

— Зависит от рода.

— Старый. Богатый. С военными связями.

Вот теперь он поднимает глаза.

— Тогда много. Живой свидетель. Вещественные доказательства. Или тело.

— А если только подозрение? Ну там прааааавда подозрительные типы.

— Сначала научись работать, прежде чем просить ордера, — Дитрих вынимает из стопки папку и кладёт её передо мной, — На тебя жалоба. Агентство Хока. Барьер на доме в доках, ставил нелицензированный Эшкрофт, ночью рухнул, есть пострадавший. И рядом заявка жандармерии — тварь в жилом доме. Это одно и то же дело. Разберись.

Я открываю папку и листаю. Жалоба подана на рассвете, время стоит в углу, выведено аккуратным чиновничьим почерком.

«На рассвете», — думаю я, — «Грузчика ещё бинтуют, а Хок уже сидит с пером. Какой уё… оперативный человек!».

— То есть я должен расследовать собственный барьер? — поднимаю я глаза, — Просто уточняю.

— Ты. Ты лучше всех знаешь, как он должен выглядеть. И мне интересно, как ты выкрутишься.

— А если он правда сгнил?

— Тогда Хок прав, и вернёшься с выговором.

Дитрих поворачивается к окну.

— Амелия, поедешь с ним.

— Я? — она наконец отрывается от клинка.

— Ты. У него пока прав только смотреть. Задерживать, обыскивать и подписывать будешь ты.

Амелия бросает на меня взгляд, мы ими встречаемся и…

— Хорошо, — вздыхает девушка.

Форма оказалась ожидаемо своеобразной. Тёмно-серый мундир глухого кроя, застёгнутый под горло, брюки, заправленные в разбитые сапоги на шнуровке, портупея через плечо и подсумки, где звякали мел, соль да наручники. Сукно сидело мешком и не по фигуре, ибо такую форму шили оптом, а о крутом плаще да треуголке и говорить нечего!

Выгляжу как оборванец, которому не хватает разве что налысо постричься да обед безбрачия дать! Ну просто доходяга.

Амелия сидит напротив, прямая, как всегда, руки на коленях, и мои страдания её не занимают.

— Барьер сам ставил? — спрашивает она.

— Сам.

— Хорошо ставил?

— Он должен был пережить этот дом, — говорю я, поводя плечом.

— Значит, сломали.

— Значит, сломали, — соглашаюсь я.

Кэб сворачивает в доки, и колёса сразу начинают чавкать по мокрому. Впереди двор и толпа, а над толпой, на перевёрнутом ящике, стоит Хок. На водостоке над подъездом сидит белая птица.

Голос у жирдяя громкий и приятный, как у аукциониста — слушаешь, и рука сама тянется к кошельку, а я ещё даже из кэба не вылез.

Я спрыгиваю на мостовую и сразу попадаю ногой в лужу с радужной плёнкой, натёкшей от доков.

«Да ёёёп», — я поднимаю лапу и начинаю ей трясти.

Амелия выходит следом и, не сказав ни слова, идёт к подъезду, оглядывая окна. Пахнет рыбой и углём: рыба — хорошо, уголь — плохо. В сумме — терпимо.

Над двором на верёвках висит бельё, жильцы жмутся кучками, а у стены на ящике сидит грузчик со второго этажа — рука замотана рубахой, и рубаха бурая. У той же стены стоит Лиза в куртке Тома, а рядом с ней сам Том, похожий на сторожевого пса.

Хок на своём ящике возвышается над толпой — крупный мужик в пальто, которое стоит, наверное, как весь этот двор, и с перстнем на каждом пальце. Двое его людей обходят толпу и раздают бумаги, один плечистый, другой худой, в аккуратном сюртуке, с кожаной папкой и сумкой через плечо. Одна женщина уже взяла договор и пересчитывает на ладони мелочь.

— … и я вас, люди добрые, нисколько не виню! — разносится над двором, — Вы люди небогатые, вам предложили даром, как тут не взять? Но даром, сами видите, бывает только сыр в мышеловке да барьер от нелицензированного барчука!

По толпе прокатывается смешок, кто-то поддакивает.

— Агентство Хока ставит с гарантией, на бумаге и с печатью, и если что, спрос будет с меня лично! А пострадавшим — особая скидка. По-соседски, от всего сердца! Я ведь такой же как и вы! Я, вон, на соседней улице живу!

Тут белая птица с водостока над подъездом замечает меня, срывается вниз и садится мне на плечо как на жёрдочку!

Все тут же поворачиваются. Я и Амелия. Инквизитор и Охотница.

— Э-Эшкрофт… инквизитор⁈

— Первый из них?..

— Э-эм… что?..

Хок видит меня в форме и… осекается на полуслове. Улыбка сползает с его лица на секунду, свиные глаза распахиваются, но он быстро натягивает маску обратно.

— А вот и наш благодетель! — разводит он руки, и перстни ловят серый свет, — В форме, гляди-ка! Значит, Инквизиция будет расследовать барьер собственного Послушника? Удобно, ничего не скажешь!

Рядом с ящиком стоят двое жандармов. Старший, с усами, кивает Хоку, как начальнику, и только потом удостаивает вниманием меня.

— Порядок есть порядок, господин Послушник. На вас жалоба.

Толпа гудит:

— А ведь и правда, с чего бы ему даром… — начала одна женщина.

— Грузчика вон подрало, а ты про даром! — прошипел мужик, — Нахрен нам «даром» больше не надо! Лучше всем двором скинуться и нормальный поставить!

— Так у нас вообще никакого раньше не было…

Лиза смотрит на меня из-под воротника Томовой куртки. По испуганным глазками вижу — она на моей стороне.

Ну, спорить с аукционистом на его же аукционе себе дороже, поэтому я поворачиваюсь к жильцам.

— Кто внутри остался?

— Старуха с третьего, — отвечает Том, — Она не ходит. Мы звали, она дверь заперла и не открывает.

— Твоя скидка подождёт, — говорю я Хоку, не оборачиваясь, — Внутри старуха с тварью.

— С ВАШЕЙ тварью, Послушник! — несётся мне в спину, — Под ВАШИМ барьером!

— Ага, не хрюкай, — отмахиваюсь.

— Д-да как… да как вы смеете говорить такое на службе⁈

Я оставляю его без ответа и иду к подъезду. Амелия уже стоит у двери с рапирой, а птица слетает с плеча обратно на водосток.

Ну, инквизитор Леонард… начинаем первое дело.

Подъезд коричневый и узкий — в три этажа. Ступени вытоптаны посередине, кое-где прогнили, перила шатаются от одного взгляда на них, а на каждой площадке тусклое окно. На втором этаже на полу подсохла кровь грузчика, бурая, с чьим-то отпечатком подошвы, и мы с Амелией обходим её по стенке.

Я принюхиваюсь. Хм… сырость, речной ил и гниль — причём тянет сверху и прямо из штукатурки.

Амелия уже ставит ногу на следующую ступень впереди меня.

— Не лезь первой, — говорю я, — Оно в стенах.

— С чего ты взял?

— Штукатурка рекой пахнет. И… ну, извиняюсь, говном.

Она молча убирает ногу и пропускает меня вперёд, начиная забавно коситься на стены.

Дверь старухи на третьем этаже вся изрыта глубокими царапинами. Даже отсюда я слышу, как старуха молится вслух, сбиваясь на каждом слове. Жива, старая! Ну, ничего, сейчас достанем.

И старуху, и тебя, вонючую тварь в стенах.

— Nael’viel saveth, vael’noth ma’oria — oma naeliel… — распеваюсь я ангельским наречием, не отрывая глаз от стены рядом.

Штукатурка тут же вздувается пузырём! По ней расползаются трещины, но тварь сопротивляется и остаётся внутри. Терпеливая мразь.

Ну… ладно. Я не хотел, но ладно.