Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2 (СИ), стр. 28
Она садится на стул у стены и как только видит ритуальный круг сразу начинает ёрзать.
— Не привыкла видеть, чтобы ты… ну, колдовал. До сих пор сказка какая-то, — пробормотала сестра, глядя за моей работой.
— Я способен на чудеса, да, — сказал я, укладываясь поверх одеяла, — Если перестану дышать — бей.
— С удовольствием. По лицу не буду. Единственное, что у тебя осталось от Эшкрофтов — наше фирменное красивое лицо.
— Ох, так говоришь, я красивый? — спрашиваю в потолок, — Спасиииибо.
— Засыпай давай!
Хмыкаю и закрываю глаза. Концентрация, подтягивание хаолита, вербалы на активацию и осознанный сон наступает вновь незаметно.
Класс. Парты, пыль в луче, на моей парте лошадка. В комментарии Освальда было сказано, что для первых погружений лучше не противиться и попадать туда, куда сама голова тянет, в так называемый якорь. У меня это комната с лошадкой.
Но ловить здесь нечего.
Пол сна расступается от моего желания словно вода. Все вокруг постепенно начинает расплываться, меняться, и понимаю, что основные изменения происходят за окном класса, а потому, поняв, что суть якоря в его неизменности, я выхожу из кабинета.
А здесь всё уже было иным: серый туман, тени и тишина. А стоило посмотреть вниз, как я увидел родные лапки с носочками!
Люциан стоит там же, где я его бросил, и в той же позе: на коленях, с опущенной головой. Тени подобрались к нему вплотную и уже обгладывают. Глаза открытые, стеклянные, не мигают. В зрачках серый туман, и больше ничего.
«Ну… пошли».
И я падаю в них, в его безжизненные глаза.
Подконтрольный Кошмар работает на удивление легко и податливо, если ты работаешь со своей собственной головой! Стоило мне погрузиться в чужую память, как по началу… я совершенно не понял, что и как делать! Я буквально просто падал, падал и падал в бесконечную бездну, наблюдая совершенно разные картинки его жизни, совершенно случайные, от приёма пищи до секса с аристократкой из столицы.
А потому я подумал, что хорошо бы было разделить доступную мне память Люциана на комнаты по событиям, и… сработало! Буквально почти сразу же я упал в коридор с дверьми, за которыми шёл пусть уже и подъетый порядком, но целостный ряд связанных воспоминаний!
Я вхожу в окровавленную, разрушенную и явно опасную дверь. Иду на всех четырёх лапах, пропуская эпизоды его первых убийств, его садизм и живодёрство, когда он закапывал голубей и учился стрелять по их головам из лука. Я не хочу и не буду на это смотреть. Мне плевать. Я даже не злюсь. Наоборот — только рад, что сожрал такую тварь!
Я шёл вперёд, а сцены менялись одна за другой. Мне было совершенно плевать на людей, на то, что путаюсь у них под ногами, на что они даже реагируют! Это ведь не люди, это просто картинки, они меня осознают только потому, что я жду от них осознания! Потому, быстро пробежав всё, что мне не интересно и к делу отношения не имеет, я быстро достигаю нужных углов его памяти.
Первая комната.
Тренировочный двор особняка Беатрис, ещё целого. Утро, песок сухой, а у стены стойки с начищенным оружием. По центру тренировалась Вика — чуть моложе нынешней. А на скамье у края двора сидит Люциан, и на коленях у него блокнот.
— Ещё раз вторую связку, дорогая, — тянет он, — Мне так нравится, как вы уводите клинок. Хм-хм.
Меня передёргивает. Этот смешок я теперь знаю изнутри.
— Это не для тебя, — огрызается Вика.
Но показывает — в стороне стоит Беатрис, и она явно велела быть вежливой с новым и таким важным женихом. Вика прокручивает связку: шаг, поворот, клинок уходит вбок. Затем она проходит мимо скамьи, на что Люциан тянется к её руке… и тут же получает едва не шлепок по своей ладони!
А как она посмотрела в ответ… ох! Так смотрят на собаку, которая может укусить!
«Не врала ни словом», — думаю я.
Я запрыгиваю на скамью, лапой отодвигаю его локоть и заглядываю в блокнот. Аккуратный почерк, почти типографский. Стойки, стрелки, цифры. Рядом приписка: «Открывается здесь. Проверить на старике».
Вот оно! Вот зачем он сидел на её тренировках часами. «Интересно ему было», ага! Искал дырку в стойке! Но какой, к чёрту, старик?
Бах. Словно по запросу — вторая комната.
Кабинет. Тёмное дерево, тяжёлые шторы, запах табака, въевшийся в стены так, что вытравить можно только вместе… с самими стенами. За столом сидит его, так понимаю, отец. Ну, тот самый «отец, который узнает». Выглядит как обычный дядька.
Они всегда так выглядят. В этом и суть.
Люциан стоит перед столом, руки за спиной, подбородок вверх. А в кресле у камина кто-то сидит. Увы, не могу рассмотреть — сам Люциан не видел лица из-за капюшона, так что и у меня оно не отрисовывается.
— Старик приезжает через неделю, — говорит Люциан, не поднимая глаз от бумаг, — Один, без охраны. Он всегда так ездит.
— Хорошо, — отзывается капюшон ровным, гладким, не молодым и не старым голосом, — Мальчик, ты готов?
— Я знаю ошибки в его стойках, — кивает парень.
— Тогда через неделю.
Смотрю на капюшон. Хочу рассмотреть лицо. Сильно-сильно хочу! Потому что я УЖЕ понял, что и батя здесь замешан, что у них семейка сраных культистов! Но мне бы и последнего… мне бы того хмыря в капюшоне!
Я смотрю на лицо… вглядываюсь… вглядываюсь… и осознаю, что смотрю на огонь в камине.
Так, ладно. Ещё раз.
Упираюсь взглядом в капюшон, держу, не моргаю… бах, подлокотник кресла. Резной, с трещиной. Красивый!
Ещё раз. Целюсь прямо в лицо! Пытаюсь вглядеться, пытаясь выяснить хоть одну деталь!..
Сапог. Начищенный, мокрый у подошвы.
Да чёрт! Глаза просто съезжают, и ты каждый раз смотришь куда-то в сторону, не заметив, что отвёл взгляд! Да, Люциан определённо не видел его лица здесь. Я пытаюсь побудить его память вспомнить, но вот как-то не выходит! Будто сразу забываешь о цели, сразу бросаешь эту идею и тебе становится до фонаря на этого мужика в балахоне. Будто его и нет вовсе!
«Что-то знакомое», — думаю я, — «Очень знакомое. Но мысль на место не встаёт».
Ладно, мне нужно погрузиться глубже. Ещё глубже!
Бах. Подвал.
Чёрный алтарь, у которого сколот угол, будто кто-то откусил. Три подсвечника, и все три свечи горят. Вокруг стоят балахоны. Капюшоны надвинуты, лиц не видно.
А на самом алтаре лежит мужик. Коренастый, широкий, с седой бородой, связанный по рукам и ногам. И челюсть у него такая, что её трудно перепутать с чьей-то ещё. Фамильная, хоть на герб ставь.
Почётный член рода Эшкрофт из столицы. Что по виду, что по воспоминаниям Люциана.
Из его бока течёт кровь, глаза открыты, а губы шевелятся в тихом ругательстве и молитве.
И тут подвал мигает! Миг вместо него дорога, мокрая, ночная! Старик с мечом идёт один, без охраны, а Люциан выходит навстречу. У обоих в руках меч.
Секунда… и блямц, блямц! Искры летят в разные стороны, столкновение, настоящая битва! Первая связка. Вторая…
И Люциан бьёт точно туда, где в блокноте стоял крестик.
Старик падает.
Миг, и я снова в подвале.
«Проверить на старике», — вспоминаю я подпись, — «Теперь всё точно в одну картину сложилось».
А дальше было убийство. Жертва, последствия которой я ощутил вновь.
Меня накрывает. Кошмар начинает слоиться, и я будто проживаю одновременно два сна: свой и чужой. Запах крови, прилив силы, чужая злость… зависть, боль, предвкушение, азарт!
Вот здесь их приносят в жертву. Вот так это происходит! Теперь я знаю молитву, я знаю ритуальный круг, я знаю методологию!
Да при желании…
Я и сам могу теперь сделать культ в свою честь, требуя приносить мне жертвы во имя силы.
«Нет, нет, и ещё раз нет», — помотал я головой от липкой и сладкой как патока мысли, — «Ладно, понятно. В целом, всё и так уже понятно. Мне бы последнего увидеть…»
Сцена идёт дальше.
Балахоны поднимаются с колен и расходятся, свечи постепенно выправляются из багрового обратно в жёлтый, а Люциан довольный вытирает руки платком от крови Эшкрофта. К нему подходит отец и хлопает по плечу, хваля за зарезанного будущего родственника.