Служанка слепого генерала (СИ), стр. 5

— Выбирай слова, — прошипел он. — Леона — порядочная донна, и я не потерплю грязных намеков в ее адрес.

Я не смогла улыбнуться.

Аль сумел добраться до моего сердца, и я больше не могла это скрыть. Боль была такая, словно кто-то выламывал эту чертову доверчивую любовь из груди ломом.

А следом накатила ледяная пустота. Не присущая мне от природы уравновешенность, а ровная офисная прохлада. Стекло, сквозь которое не может пробиться ни одна бактерия.

— Порядочные донны не ездят глухой ночью с двумя пьяными и к тому же помолвленными донами к ним домой, — сказала бесстрастно.

Абель окончательно взбесился. Превратился в злую черную бурю, лишь внешне сохранявшую человеческую форму. Окаменел, чтобы не сорваться. Рот искривился в злой усмешке.

— Не тебе говорить о порядочности, моя милая деревянная суженая.

Дурацкое детское прозвище, которым Абель называл в детстве свою маленькую навязанную невесту. В Италике их часто звали деревянными, что означало консервативный принужденный брак. Я эти счастливые времена не застала, слава Веде, а вот тело ещё помнило. Встряхнулось, как обиженный пес, пыхнуло болью и жарким мимолетным протестом. Я подавила его не глядя.

— В отличие от тебя, донна Леона о тебе не сказала ни одного дурного слова, — его голос звучал тихо и сумрачно. — Она добра и красива, и многие в свете о ней злословят из зависти. Даже ты не удержалась. Любой мужчина будет счастлив назвать ее своей женой.

— А, — сказала с олимпийским спокойствием. — Ясно. Ну тогда женись на ней, и дело с концом. Лучшей партии тебе не найти.

Абель взглянул на меня с подозрением. Опасался, что я на почве ревности тронулась умом. После зло рассмеялся.

— Нас связывает помолвка, моя дорогая Биче. Контракт, прописанный в завещании. Я вынужден взять тебя женой, сколько ни тяни, сколько ни бегай, если не хочу лишиться титула и состояния. Ты в плену меня держишь.

— В завещании сказано не так, — поправила ровно. — «Помолвка длится, покуда не завершится браком или же сторона Венци не откажется от неё в одностороннем порядке». Сторона Венци откажется.

— Мы пойдем, — Рец, белый как простыня, без всякой нежности выпихнул из кабинета сначала такую же белую подругу, а следом и Леона. Последняя вырвала руку и прошла к двери сама, бросив на меня взгляд ферзя на съеденную пешку.

Аня рванула за ними, словно сдавала норматив по кроссу. Хлопок двери отозвался головной болью.

Абель не отреагировал внешне, но я слишком хорошо его знала. Видела, как он отпустил звериные рефлексы: приобретенную на войне ярость, жесткость и возведенное в абсолют ослиное упрямство. Когда-то это были его лучшие качества, которые он пускал в работу, вытаскивая свое графство из долгов. Хорошая злость в работе, упорство там, где отступало большинство, жесткость в принятии решений.

Почему все это в один миг обрушилось на меня?

— Поздравляю, милая, ты, наконец, сумела привлечь мое внимание, — он тихо и неожиданно жутковато засмеялся.

Буря стихла, не начавшись. Абель смотрел на меня настороженным, полностью трезвым взглядом. А ведь и верно. Если задуматься, сила драконьей капли в нем такова, что алкоголь растворяется в крови за десять минут. Он роту перепьет и не запьянеет.

С отстраненным удивлением я вдруг поняла, что Абель прекрасно себя контролирует. Ушла буря напоказ. Здесь, наедине, он сбросил маску молодого самца, утомленного передравшимся за него цветником, и стал самим собой. Крепким дельцом и опасным воином, которого и драконы обходили стороной. Его так и прозвали. Смерчем. Он был скоростным магом, который убивает с одного удара.

Аль никогда не был глуп. Он всегда вел дела осторожно, даже если выглядел легкомысленным мажором. Не так ловко, как я, но надежно, вдумчиво.

Война ли сделала его таким? Или война только позволила ему отпустить на свободу личных демонов, которые долго сидели на привязи.

Я думаю, второе. Люди не меняются. Они просто шифруются хорошо.

Я посмотрела мимо Абеля в зеркало у двери. Оно так удобно видело напротив белого, как мел, лица.

Блеклая. Потускневшая. Погасшая, как свечка, которую хватанули за фитиль мокрыми пальцами. Ещё утром я была собой, а Абель всего несколькими словами сломал меня, как капризный ребёнок ломает куклу. Без особых причин. Захотелось ему, вот и сломал.

— Разумеется, я женюсь на тебе, — голос Абеля звучал, словно издалека. — Ибо долг превыше любви. Но отныне тебе следует знать свое место. Я хозяин Кальви, ты — насильная жена, хозяйка статусу и телу, но не моему сердцу. Прими это и смирись, как смирился я. Мы будем крепкой парой. А теперь иди спать. И больше не ходи в мой кабинет без разрешения. Негоже бабе лезть в мужские дела.

Я растянула рот в совершенно мертвой улыбке, все ещё глядя в зеркало.

— Больше не буду.

Обошла Абеля косым полукругом, чтобы ни дай бог не коснуться даже рукавом, и быстрым шагом вышла из кабинета.

Моя комната находилась на первом этаже, где обычно располагаются комнаты слуг и рабочие помещения. Когда я только переехала, это стало одним из способов указать мне место. Место декоративной болонки у хозяйских ног. Надо мной и слуги в те дни посмеивались. Потом, конечно, перестали, ведь это я, а не Абель, платила им зарплату. Доставала редкие лекарства, давала приют их родне, чьи дома разорила война, выплачивала долги. Абель, последние пять лет живший здесь редкими наездами, никогда не спрашивал, откуда мясо на столе, хотя больше двух третей домов в округе питались морковным пудингом и тыквенной кашей.

С тех пор прошли годы, а комната так и осталась на первом этаже.

Рука даже не успела коснуться перил, когда кто-то мягко обнял меня за плечо.

Я резко обернулась.

За спиной стояла тетка Лоранца в кружевном чепце и хлопковой сорочке.

— Что случилось, милая Биче? — она подслеповато сощурилась на яркие коридорные огоньки. — Вы так шумели. Неужто снова разругались с Алем?

Я равнодушно повела плечом. Меня больше не касалось это «разругались». Аль — моя мертвая мечта. Дом — полная чаша, дети — двое сорванцов и маленькая принцесса, разноцветные рыбки в садовом прудике, белая скатерть на чайном столике льется по ветру, словно собирается убежать. И чтобы ивы склонились к воде зеленой гривой. И чтобы день был непременно солнечный.

Не сбылось.

— Я… Я непременно его пожурю, этого мальчишку, ты только скажи.

Голос у старой Лоранцы еле слышно надломился.

Лоранца такая же приживалка в клане Кальви, как я, только без надежды стать хозяйкой дома. Жена брата предыдущего графа. Беститульная, безземельная, беззащитная, как воробушек. Она только во время войны и обучилась паре нехитрых наук: стирке и готовке.

Так что пожурить Абеля на правах доброй родственницы она, конечно, может. Но как бы под горячую руку не попасть.

Абель всегда был добр к тетке, но… Последний год изменил его до неузнаваемости.

— Не стоит, — сказала мягко. — Мы помирились уже. Я сама была виновата.

Неспешно спустилась по лестнице, гася за собой коридорные огоньки. Привычка к экономии въелась на подкорку и владела мной больше, чем я ею. В полной темноте, ориентируясь на мускульную память, вошла в комнату и заперла за собой дверь. Прислонилась спиной к холодной стене, глядя в распахнутое окно на вымокший от короткого ночного дождя сад.

Мое место силы. Место любви. Место покоя.

Присутствие Марибет я чувствовала, как часть собственного тела. Она сидела на кровати, уставившись круглыми глазами в темноту.

— Он сказал, мы будем крепкой парой, — подошла к окну, уперевшись ладонями в стол, заваленный отчетами, книгами и хозяйственными тетрадками.

Он будет пить и водить женщин, как делает немало донов в наших краях, а я плакать ночами, а утром вставать с головной болью и вести дела. Буду улыбаться и лгать в глаза. В отличие от жен других донов у меня не будет прав даже устроить истерику. Почему-то именно последняя мысль доводила меня до полного безумия. Мысль, что я не просто не имею права на скандал, а что я не имею права даже хотеть этого скандала.