Душа в Рассрочку (СИ), стр. 59

— Эрранти вышла на улицу драться за твой дом.

— За наш дом. И я не говорю, что она не права. Я говорю, что это инвестиция без гарантий, и подписывала её не я.

— Ты бы хотела, чтобы она лежала наверху, как остальные?

Костяшки остановились.

Наверху было тихо. Вообще весь второй этаж притих, с той ночи ни одна дверь там не хлопала. Илтани лежала в своей спальне, и ни Шамхат, ни Каруми туда не заходили. Только Экемми стояла у двери и что-то жевала, глядя в стену. Когда её пытались обойти, она переставала жевать… и этого хватало, чтобы унести ноги побыстрее.

Старшая приняла основной удар на себя. Все это понимали, вслух никто не говорил. Доска упала перед ней, и то, что было написано на той доске, легло в первую очередь на ту, кто стояла ближе.

Намтару лежала в соседней комнате. С ней сидела Килили. Килили за эти дни ни разу не подняла вуаль, и это было самым тревожным: обычно она хоть раз в сутки меняла лицо, просто чтобы размяться.

— Как они? — тихо спросила Шамхат.

Глава 18

Сила, что страшнее жадности

Особняк, который вычеркнут из кадастра

Каруми дернула щекой и неохотно произнесла:

— Килили сказала, что не хуже.

— Это Килили, — Шамхат мягко улыбнулась. — Она могла сказать то же самое про покойника.

— Ну… там ещё Экемми кивнула.

Шамхат помолчала. Воткнула иглу в диван.

— Хорошо. Экемми не станет кивать зря, ей лень.

Каруми двинула пару костяшек на счётах, но медленнее. Вдруг она замерла.

Шамхат узнала этот взгляд. Так Каруми слушала курс валют в чужом сне.

— Что случилось, сестренка? Опять курс рубля обвалился?

— Монета упала.

— Где?

— Десять кварталов на север. Пятьдесят копеек, сталь с никелевой плакировкой, год четырнадцатый. Плохой год, они тогда экономили на сплаве. Упала ребром, потом легла.

— И что в этом такого? В Москве каждую секунду кто-то роняет мелочь.

— Да, но… эта монета закрыла долг.

Каруми наконец взглянула на Шамхат прямо. Щели зрачков расширились, но ненамного.

— Кто-то только что закрыл чужой счёт, округлил в пользу покупателя и бросил. Так не делает никто, кто понимает, что такое долг. Это дурной знак. Баланс района смещается. И я пока не понимаю, в какую сторону.

— Может, кто-то просто очень не любит незакрытые чеки.

Шамхат сказала это лениво, но игла в её руке остановилась над бархатом. Зрачки под ресницами сверкнули. Сегодня глаза у неё были зелёные с золотой искрой, цвет, который она выбрала не глядя, с утра, как надевают первое попавшееся, и теперь зелень потемнела.

Каруми этого не заметила. Она уже снова говорила о деле, и говорила быстро.

— Нам нужны поставки в обход. Директор не даст… значит, через мальчика.

— Через Котёнка.

— Называй как хочешь. Он держит кассу, он единственный в Чернопрудово, кто физически может пробить нам товар. Ларёк стоит на земле, а та принадлежит управляющей компании. У меня есть три конторы, которые выдают займы в двух кварталах оттуда, и через них я за неделю скуплю долги управляющей компании Веретейского тупика. Дальше просто. Коммунальный долг на здание, арест, выселение по закону. Хочешь, пустим коллекторов с Изнанки, они аккуратные. Хочешь, я сама приду с табличкой и предложу ему заём. Десять тысяч годовых. Он подпишет, они все подписывают, когда у них кончается топливо для генератора.

— А топливо у него кончается?

— Четвёртый ствол перекрыт для всех. Если только за свой счет.

— Директор уже все восстановил.

— Значит, сломаем заново и выдадим за диверсию Профессора.

Шамхат рассмеялась. Негромко, в платок, но долго. Каруми ждала с тем выражением, с которым банк ждёт, когда клиент перестанет рыдать и начнёт подписывать.

— Сестра, — сказала Шамхат наконец. — Ты его не видела. А я стояла перед его кассой в Чёрную пятницу, и он спросил, нужен ли мне пакет. Знаешь, что он сделает с твоей табличкой?

— Подпишет.

— Прочтёт. Весь мелкий шрифт, быстрее, чем ты моргнёшь. Потом поднимет глаза и спросит, где пункт о страховке, потому что его наверняка пропустят, и потом огреет тебя шваброй. Не метафорически. Шваброй. У него там стоит такая, с жёлтой ручкой, он ей бил кого-то крупнее тебя.

— Он всего лишь смертный, сестра.

— Ох, Каруми… Мальчик вырос в нищете. А нищие, которые выбрались, знают каждую твою уловку с детства, потому что на них её уже опробовали. Котёнок не подпишет заём и не возьмёт твоё проклятое золото, он до сих пор не потратил моё. Три монеты, Каруми, царская чеканка, лежат у него где-то в подсобке, и он их не разменял. Знаешь почему?

— Потому что ждёт курса.

— Верно. Ждет момента. Время играет ему на руку, а не нам. Так с чего ему вдруг суетиться?

Шамхат отложила иглу. Нить осталась висеть, чуть покачиваясь.

— Его нельзя купить и нельзя запугать. Я смотрела на него в упор, и он не отвёл глаза, просто чуть сжал челюсть. Запугать такого можно разве что звонком из деканата. Но у него есть одно место, куда можно залезть, и там он мягкий, как рассада.

— Я слушаю.

— Как и все мужчины, он любит контроль. Он физически не переносит, когда прибыль лежит рядом и не пробита. Я видела, как он складывал пачки сигарет на витрине в идеальную линию, пока очередь из тварей дышала ему в стекло. Если положить перед ним сделку с незакрытым концом, он не сможет уйти. Будет думать о ней ночью. Будет пересчитывать. Незакрытый гештальт жжёт точно так же, как твой дебет, только у него нет трёх тысяч лет, чтобы к этому привыкнуть.

Каруми медленно отложила бронзовую палочку.

— Ты предлагаешь…

— Я предлагаю, чтобы он сам открыл заднюю дверь. Ночью, в обход Директора. Контрабанда. Маленькая партия, через третьи руки, чтобы он видел: тут можно взять сверху, и никто не узнает. Мы заплатим честно, даже щедро, по его меркам. Он возьмёт, потому что не взять будет невыносимо.

— И что потом?

— А потом ты и затянешь его в свои сети жадности. Когда он поймёт, что уже торгует из-под полы с теми, кого Директор велел не кормить, будет уже поздно. И что единственные, кто может его прикрыть, это мы. Сидим здесь и едим кильку, красивые и хитрые.

Браслеты лязгнули. На этот раз почти ровно.

— Коготки котёнка крепко увязнут… Либо он разбогатеет, — сказала Каруми задумчиво. — Либо станет нашим.

— Либо и то и другое. Ты же любишь, когда клиент доволен.

— Я люблю, когда клиент платит.

Каруми взяла табличку с трещиной и перевернула её чистой стороной вверх. Провела по глине ладонью. Глина уже подсохла, писать на ней было поздно, но она всё равно взяла палочку.

— Запах, — сказала вдруг Шамхат.

— Что?

— Понюхай улицу. Нет, не масло. Дальше.

Каруми втянула воздух. Под гарью подсолнечника, под пачули из FixPrice, под сухой пылью трескающихся табличек лежал ещё один запах, тонкий, въевшийся во весь район за эту неделю. Так пахнет, когда в соседнем доме что-то горело и его тушили.

— Пал, — сказала Каруми. — Всё выжжено…

— Весь район сейчас такой из-за того, что мы с Профессором бодаемся. Вода мутная, рыба наверху. В Магазин пойдут те, кто раньше ходил к нам, и Директор с Котенком уже знают, что мы голодаем.

Каруми посмотрела на неё долго.

— Ты говоришь о нём так, будто это ты его должница.

— Я говорю о нём так, будто он мой. Это разные вещи, и ты это знаешь.

Рубин на чокере вспыхнул, пропустил такт и погас. Каруми прикрыла его ладонью.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Пишем предложение. Не договор, предложение. Без условий мелким шрифтом, он их всё равно найдёт. Пусть думает, что первый ход его.

— Пусть думает, что он нас обставил.

— Это одно и то же.

Клин вошёл в сухую глину. Табличка треснула ещё раз, вдоль, и Каруми выругалась на языке, на котором уже много тысяч лет никто не ругался, и взяла другую, сырую, с рояля.

Шамхат подняла иглу, посмотрела на неё и спрятала в складку воздуха. Нить осталась торчать из дивана. И когда следующий порыв сквозняка из заколоченного окна качнул её, никто в Москве не умер. Пока.