Душа в Рассрочку (СИ), стр. 43

Он развернулся и пошёл к брезенту в углу. Дёрнул за край, брезент пополз, свалился на пол пыльной кучей, и из-под него показалось… оно.

Я видел рентген в поликлинике. Белая пластиковая штука с экраном, медсестра нажимает кнопку из соседней комнаты, всё. А эта хреновина напоминала скорее шкаф размером с холодильник «ЗИЛ», чугунный, выкрашенный когда-то в светло-зелёный, а теперь в цвет болотной тины. На толстой стальной руке, которая выходила из шкафа, висела трубка, похожая на снарядную гильзу, вся в медных кольцах. Напротив, метрах в двух, стоял экран на станине, стекло мутное, с зеленоватым отливом. А между ними, по всему корпусу, кто-то за много лет налепил столько самоделок, что заводская машина под ними почти не угадывалась. Там были и тумблеры с подписями на изоленте, какие-то медные трубки, уходящие куда-то в пол, свинцовые пластины на проволочных скрутках, вольтметр со стрелкой, прикрученный на уголок, и прочая, прочая… На боку шкафа выпуклыми буквами стояло «РУМ-20», и под ними кто-то процарапал гвоздём: «не трогать, убьёт».

— Тысяча девятьсот семьдесят четвёртый, — сказал Штерн с нежностью. — Таких в стране осталось три. Два в музеях. Третий мой и работает.

Он вытащил откуда-то из-за шкафа два свинцовых фартука и бросил нам. Я поймал свой и чуть не сел. Килограммов двадцать, не меньше, и фартук этот был не из тех современных лёгких, а старый, прорезиненный, с настоящим свинцом внутри, тяжёлый и холодный, как дверь погреба. Поясница у меня ойкнула сразу, не разбираясь, от аномалии это или от груза.

Лера свой надела молча, только вздохнула, когда лямки легли на плечи, и стала похожа на средневекового кузнеца, который по ошибке зашёл в готический бар.

Жабо-бухгалтер осмотрел фартуки с ног до головы и подытожил: ладно, хоть за это денег не взял.

— А ей? — спросил я.

— Ей не надо. — Штерн уже вёл Фину за руку к экрану, ставил её между трубкой и стеклом, разворачивал боком, как манекен в витрине. — Ей, если я прав, надо совсем другое. Обычные лучи её не возьмут. Она их сожрёт и не подавится. Тут нужен мягкий гамма-спектр с преломлением по третьей гармонике, иначе на экране будет красивая девочка и ничего больше. Стойте ровно, милая. Руки по швам. Дышать можно, у вас же дыхание есть? Есть, вижу. Хорошо.

Фина стояла ровно. Она вообще умела стоять так, как не умеют живые люди, без покачивания, без переступания с ноги на ногу. Наушники на ней смотрелись дико, как на статуе, а светлые волосы она сама убрала за уши, и шишки торчали открыто, чёрные, матовые, не отражая света.

— А вы? — спросила Лера. — Вы сами без фартука.

— У меня своя защита. — Штерн коснулся повязки на лбу, коротко, двумя пальцами. — Тридцать лет нарабатывал. Отойдите за линию, вон там на полу красная. Не на неё, за неё. И не смотрите на трубку, когда щёлкнет, смотрите на экран.

Он взялся за рубильник. Не тумблер, а именно рубильник, с деревянной ручкой, какие бывают в старых кино про электростанции. Бугорок под повязкой замер, и я вдруг понял, что первый раз за всё время он не дёргается в такт морганию.

— Сейчас мы поглядим, — тихо сказал Штерн, — чего он ей под черепную коробку напихал.

И дёрнул.

Лампы под потолком притухли сразу, разом, как будто кто-то зажал им рот. Из шкафа взвыло. Сначала низко, потом выше, выше, выше… вой перешёл в такой звук, с каким в старых фильмах пикируют бомбардировщики, прямо на тебя, в самую макушку. Пол под кроссовками завибрировал. Чайник на плитке звякнул крышкой. Кулон у Леры на груди пошёл инеем на моих глазах, не седым, а белым, толстым, как на батарее зимой, когда её прорвало и вода замёрзла. Она его не трогала, стояла и смотрела на экран.

Экран засветился. Зелёным, тем фосфорным зелёным, каким светятся стрелки на дедовых часах, если их подержать под лампой. Сначала ничего, муть и рябь. Потом муть разошлась, и на стекле проявилась Фина.

Скелет. Нормальный человеческий скелет, рёбра, позвоночник, череп в профиль, ключица, кисть руки с пятью пальцами, всё на месте. Я даже успел выдохнуть. Шишки на черепе были, да, две плотные тени над лобной костью, но и они выглядели просто как кость, выросшая не там.

А потом я разглядел «нити».

Они шли внутри. По черепу, по его внутренней стороне, тонкие, тоньше волоса, светящиеся чуть ярче кости. Вдоль позвоночника они проходили по каждому позвонку отдельно и перескакивали на следующий. По рёбрам, по костям рук, по бедру. Не хаотично. Они были уложены. Петля к петле, узел к узлу, с такой точностью, что в первую секунду мне показалось, будто я смотрю не на человека, а на плату из вскрытого ноутбука, на эти дорожки, которые кто-то развёл по текстолиту с лупой в глазу. А во вторую секунду плата перестала быть платой. Узлы складывались в знаки, знаки в ряды, и ряды эти я не мог прочесть, но точно видел, что они читаются. Как вязь на старых ножнах в музее. Как рисунок на той женщине в коридоре наверху, с сыпью клинописью. Только у той он сидел на коже, а здесь он был вшит в кость.

Самый густой узел сидел у основания черепа. Там, где шея переходит в голову, нити сходились в тугую светящуюся розетку размером с монету, и от неё, как от сердцевины, расходилось всё остальное.

Фина стояла и моргала. На экране это выглядело так, будто в пустых глазницах что-то вспыхивало и гасло.

Я посмотрел на Штерна.

Улыбка с него сошла. Не сразу, не стёрлась, а именно сошла, как сходит краска, когда её долго держат под дождём. Он стоял у рубильника, не отпуская ручку, и смотрел на экран, и за толстыми линзами я не видел его глаз, только зелёные отражения стекла. Потом он поднял свободную руку и поправил повязку на лбу. Чуть сдвинул, подтянул, разгладил бинт по центру.

И бугорок под бинтом повернулся. Я это видел. Не дёрнулся, не затрепетал, а именно повернулся, медленно, как поворачивается голова, когда человек переводит взгляд с одного предмета на другой, и уставился в экран. Повязка в том месте слегка натянулась.

Штерн молчал долго. Из шкафа выло. Иней на кулоне у Леры начал сползать каплями.

— Так, детишки, — произнёс он наконец, тихо и совершенно без той весёлости, которая была в нём пять минут назад. Вообще без ничего, одним ровным голосом, каким читают результаты анализов тем, кому они не понравятся. — Шутки кончились. Теперь рассказывайте: где вы её откопали и сколько часов вам осталось жить, если хозяин этой конструкции придёт за ней обратно?

Глава 13

Третий Глаз

Я рассказал. Не всё, кое-что оставил при себе, потому что всю правду рассказывать первому встречному доктору с третьим глазом как-то не тянуло. Но базу выложил. Чёрная пятница, очередь, которой не было конца, мокрая девчонка у стекла с двумя шишками во лбу и бланком Влада в кулаке. Инвентарный номер. Пастух в окне. Краб на складе и то, что от краба осталось. Сергунька в зелёном плаще, который смотрел на её спину и охреневал от собственной разметки.

Штерн слушал стоя. Рубильник он опустил ещё до того, как я открыл рот, лампы под потолком отдышались и загорелись в полную силу, из шкафа перестало выть, и теперь только трансформатор где-то за стеллажами тянул своё «вж-ж-ж». Он взял с плёнки печенье, откусил, жевал, кивал. Фина тем временем сошла с красной линии, подобрала с пола брезент, сложила его вчетверо и пристроила на угол стола, ровно по краю. Наушники она так и не сняла, шапку я ей вернул, и она натянула её обратно до самых бровей.

На слове «капуста» Штерн перестал жевать.

Он посмотрел на меня поверх очков. Потом на Леру. Потом закатил глаза так, что за толстыми линзами остались одни белки. И бугорок под повязкой как будто бы закатился вместе с ними.

— Капуста? — переспросил он. — Серьёзно? Вот прямо капуста, которая квасится?

— Квасится. В бочке, — я покосился на Фину. Та из-за наушников ничего не слышала.

— Да этот клоун в неоновом дождевике скорее себе второй аппендикс пришьёт, чем позволит первому встречному активировать своё лучшее творение словом из овощного отдела! Вы его знаете? Вы его вообще видели? Он замок на сарае вешал с двумя шифрами и третьим на самом себе!